В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Святой дух да поможет тебе уразуметь, что ты не просто грешник, а погибший грешник...»

«Тоись так уж как есть окончательно погибший? А на кой же дьявол ты наущаешь на меня энтого духа святого? Мне и без него иной раз на пожарную каланчу без лестницы карабкаться хочется».

«А затем к святому духу тебя приобщаю, чтоб ты ужаснулся порокам своим, чтобы понял... никогда, ни за что, сам по себе, без помощи божьей не сможешь покончить с грехом, без него погиб, погиб безвозвратно...»

«Ну что ты талдычишь: погиб да погиб. Ну, лягу, стал быть, на кровать или куды там еще, сложу руки на пузе, закачу глаза и скажу: все, капут, вот он я, готовенький, как есть до конца безвозвратно погибший, а что будить дале?»

«Тут и возникнет проблеск в тебе, — изнемогал Почушкин, даже бородку вперед выставлял, трясется бородка, в глазах огоньки, что две свечки, в полумраке мерцают, — когда истинно ужаснешься, когда страх до каждой кровинки тебя сотрясет, когда мысль о погибели, как молния, пронзит тебя, — тогда и начнется твое возрождение, то и станет началом твоего обращения. Покайся! Ощути страх смертельный, осознай обреченность к вечным мукам, и тогда сердце твое откроется перед Христом. Самовручи себя богу; живи только для господа, во всем отрекись от себя, почитай себя со Христом, умершим, погребенным...»

«Ну зачем я, вполне, стал быть, живой, тоись, мужчина куды как в соку, мертвяком должон прикидываться? Я же кровь в себе будто кипяток чую, я же шкварки свиные в картошке страсть как люблю! А тут ходи как тень с рожей кислой да нюхай — не преть ли еще от тебя мертвяком? К чему, тоись, такое, я спрашиваю?»

«А затем, чтобы смог на все вокруг глядеть уже небесным взором и почитать деяния свои во спасение свое превыше всего».

«Небесным взором, — передразнил Авдонин. — Этак тебе ни одна баба не мигнеть, ежель глядеть на нее энтим небесным взором. Нет, Почушкин, такое дело, брат, не по мне. Пусть уж лучше Мария на меня глядить небесным взором, все меньше шипеть будить».

Почушкин удрученно разводил руками, тихо вздыхал, но от Авдонина не отступался. Порой, казалось, из собственной шкуры выворачивался, с превеликим терпением втолковывал, что вера, как и покаяние, являются даром божьим, подарком неба, старался потрясти душу Авдонина «главнейшим событием» за все века ушедшие и грядущие — смертью Христа, в которой грешник должен видеть цену собственного искупления, но тот был глух, бесчувствен к мукам «единородного сына божия» и никак не желал быть в неоплаченном долгу перед богом. Слушал приглушенный, с какими-то всхлипываниями скорый говорок Почушкина, вспоминал детство, костры на Оке, худого мальчонку, вот так же вполголоса пересказывающего страшные истории, вычитанные в книгах, и думал: «Знал бы, что из него такой мерихлюндя выйдеть, каждый день крапивой хлестал бы». Всплывало в памяти, как внимал с затаенным дыханием Почушкину в те невозвратные молодые годы, когда оба они полюбили Марию. Сама Мария и двух слов о любви Почушкина, наверное, не смогла бы вытерпеть, а он, Семен, развешивал уши, старался запомнить каждое слово странного соперника да еще потом как мог пересказывал невесте. Правда, хохотали оба, да вот и дохохотались: то, что не смог сделать Почушкин в молодости, сделал сейчас. Конечно, Авдонину и в голову не приходило, что между его женой и Почушкиным может быть что-нибудь «такое-разэнтакое», хотя пошучивал на сей счет с удовольствием. Человечишка этот, представлялось ему, уже давно, поди, забыл, что как-никак на свет родился паршивеньким, но мужичишкой. А все-таки душой-то Марииной, сердцем ее, поганец, завладел.

Особенно горько думалось Авдонину об этом сегодня, когда оказался один на один со звездным небом, с уснувшей землей. Вдруг впервые осознал: пожалуй, он сам и является главнейшей тому причиной, что Мария его отдала свою душу Почушкину.

— Эх, Мария, Мария! — приговаривал Семен Титыч с закипающей слезой. — Ить это я же, изверг такой, я и пихнул тебя к мерихлюнде энтому, и мало меня за проступок такой вверх ногами посреди деревни подвесить.

Да, Авдонина сейчас душило истинное раскаянье, но не то, которое старался возбудить в нем Почушкин, не перед богом раскаянье, а перед людьми, перед несчастной Марией. Злое это было раскаянье, так и подмывало Семена Титыча понужнуть себя матерком, — в том и отводил душу, яростно покусывая жесткий стебелек конского щавеля.

Постепенно приходил и еще к одному страшно неприятному для себя выводу: так почему же вот уже сколько лет он не видит, как отчаянно спасает его Марию неотступная Надежда Калинкина? Другой раз как рыба бьется об лед, Семену бы Титычу пойти на подмогу, а он ей где мог, в чем мог — подножку, подножку!

— Эх, Надюха, Надюха! — шепчет Авдонин, да так горячо, будто самую холодную звезду, над ним нависшую, отогреть старается. — Золотая ты баба, Надюха, и вообще человек. И куды ж я глядел, бочонок без обручей, с клепкой потресканной? Неужто вот так душевное из меня все как есть повытекло?

Ко времени пришел на память важный случай.

Однажды приходит к себе домой Авдонин и видит такую престранную картину. Сидит по одну сторону стола Надюха, а по другую — Почушкин. На столе грамоты Марии поразложены — те самые, которые вручали ей в комсомольские годы. Сколько их тут! И за работу хорошую, и за песни ее, за пляски в самодеятельности, есть даже за стрельбу; это надо же — была в районе среди женского роду первейшим ворошиловским стрелком! Рябит в глазах от красных знамен, золотых колосков, круглых, треугольных печатей.

Надюха замерла на стуле, лицом чуть помертвела, глаза не мигают, на Марию глядят. А Мария, господи, с ума сошла баба, в руках кастрюлю с молоком вскипевшим держит, губы трясутся, глаза полоумные. Отводит кастрюлю этак чуть в сторону, в Надюху кипяченым молоком плеснуть грозится. Почушкин все к стенке да к стенке липнет, то на Марию взгляд кинет, то на Калинкину и молчит...

— Хоть пальцем тронешь — глаза вышпарю! — уже давится криком Мария, того и гляди вправду плеснет.

Надюха руки к лицу поднесла, будто уже чуяла тот огонь немилосердный молока кипяченого, и вдруг спокойно принялась складывать грамоты, аккуратненько так, уголок к уголочку, да еще приговаривает:

— Нет, Почушкин, не видать тебе грамот этих как своих ушей.

— Не трожь, стерва-а‑а! — Еще миг, и Мария ошпарит Надюху, у Авдонина даже коленки подогнулись. Наконец собрался с духом, встал перед женой, загораживая собой Надюху, вскинул кулаки:

— Ты что?! С ума спятила!

Выронила Мария кастрюлю с молоком, себе ноги ошпарила, Авдонина даже сквозь сапог пропекло.

— Вышвырни стерву, а то удушу-у‑у!

Надюха встала, шагнула к Марии, на ошпаренные ноги смотрит.

— Марганцовку сейчас же! Нету? Ну мыла хотя бы, соду...

— Уйди, проклятая, ненавижу-у‑у.

Семен Титыч на табуретку присел, на самый краешек, словно бы хотел сорваться с места и убежать отсюда куда глаза глядят. Встать на сторону Надюхи? Так почему-то считал: она первейший враг ему, все помыслы которого только в том и были, чтоб натравить на него Марию. Встать на сторону Почушкина? Так ведь он, поганец, и вправду того заслужил, чтобы ему морду намылить, да не так аккуратненько, как это делает Надюха с ногами Марии. Видал ты его, чем завладеть хотел, неужели и вправду грамоты у Марии забрать бог его надоумил?

Не вытерпел, решил дознаться.

— Ты, что ли, заставил вытащить грамоты? А знаешь ты, мерихлюндя, что это как-никак уже политикой пахнить?