В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Всклень, Семе-о-о-он!

— Вздрочь, Семка-а-а!

Короток миг, когда повисает Семен в самой высокой точке. За ним приходит ощущение прыжка в пропасть. Летит Семен к земле. Ух, так и до смерти расшибиться можно! Но нет, не расшибется, потому что летит он прямо к Марии. Моментами кажется, что это Мария летит к нему навстречу. Правда, на какое-то время она теряется из виду. И тогда сильные руки Семена делают рывок, ноги со страшной силой толкают подножку, чтобы опять взлететь вверх, даже выше железной перекладины, и оттуда снова разглядеть Марию. Вон, вон она, приложила руку ко рту, чтоб не вскрикнуть от страха. Сейчас ты вскрикнешь, голубушка. Пусть все увидят, услышат, как боязно тебе за Семена.

И тут Авдонин решается на свой знаменитый трюк, который поражал все Вознесенское. Сейчас, сейчас ты вскрикнешь, Мария. Только надо не прозевать тот момент, когда залетит он самому господу богу за пазуху. Вот как раз в это время и надо на мгновение оторвать руки от жердин. Сколько раз делал такое, и всегда казалось, что вырывается сердце из груди, улетает невидимой птицей навсегда. Жуткая эта минута — вроде бы одним глазком на тот свет заглядываешь. Но когда все-таки возвращалось на прежнее место сердце, тут и наступала ни с чем не сравнимая радость, потому что жизнь казалась еще полнее, еще дороже. Закричать хотелось на всю грудь от восторга.

Но сейчас он все-таки не подаст голоса, пусть все слышат только Марию, и соперники прежде всего. А ну, молодцы, попробуйте сделать то же самое, на что способен отчаянная головушка Семен Авдонин!

— Ух ты ж! — вслух воскликнул Авдонин, глядя на звезды, будто сумел пережить наяву тот удивительный полет на качелях в пору его такой уже далекой юности.

Раскаленное за день сено все еще дышит дурманящим зноем, шуршит и шуршит, будто кто-то скрытый в стоге рассказывает шепотом о бедовых молодых годах Авдонина.

Вот уже и Мария становится против него на подножку качелей. Никто из девушек не решался на головокружительный полет с ним. Только чуть поднимешь над землей иную — визжит, кричит смертным криком, того и гляди полетит вниз — лови ее тогда за юбку.

А Мария все выдерживала. Бывало, лишь побелеет лицом, а глаза расширятся. И глядит в них Семен, будто перед прыжком в бездонный омут. Наверное, вот в такие минуты отчаянной удали и полюбила его Мария...

Чудно получается, будто это была совсем другая женщина. Пела-то как! На районном смотре самодеятельности прицепились к ней из комиссии какие-то люди и чуть не увезли в город на певицу учиться. Не поехала Мария. Из-за него, Семы Авдонина, не поехала. Как знать, может, стала бы Мария знаменитой певицей и глядел бы он теперь на нее по телевизору; выходила бы такой павой распрекрасной в длиннючем платье, бриллиантах: певицы да артистки, они умеют долго красоту свою сохранять...

От мысли этой Авдонину становится на душе и смешно и грустно. А перед глазами стоит та прежняя, совсем еще молодая Мария и задирает его шуточной песней. Ох и умела петь она эту песню, ну что тебе настоящая артистка! На всех вечерах самодеятельности заставляли ее по нескольку раз повторять эту песню, ладоши себе люди расшибали.

А она выходила на сцену, прикладывала на мгновение палец ко рту, будто собиралась сказать что-то очень секретное, и вдруг запевала:

Авдонин, бывало, унимал в себе смех, мысленно хватался за голову: знал, что ждет разнесчастную седую бороду.

Хохочут люди, аплодируют, а Семен Авдонин гордится своей невестой и в то же время поглядывает неприязненно по сторонам, выискивает возможного соперника. Донимает его какое-то смутное тяжелое чувство: не угадывают ли в этой разнесчастной седой бороде лично его, Семена Авдонина? Что ж с того, что он молодой, все равно какой-то намек нехороший получается. И чего далась Марии эта дурацкая песня? Надо бы упросить не петь больше. Да разве ее упросишь, жуть какая своенравная — хлебнешь с ней горя, до срока поседеешь и сам в прорубь полезешь.

Но не только песнями славилась Мария. Была она превеликой спорщицей на всех собраниях, с яростью честь свою комсомольскую защищала, «прин-ци-пы» отстаивала. Сейчас спроси у нее про это словечко — поди, уставится, как на француза какого: не пойму, на каком языке.

А тогда умела Мария какие-то особенные слова находить, даже забивала в спорах Кирилла Почушкина. Странным был парнем этот Почушкин. Никто не знал, кто его отец. Считался приемным сыном сельского попа Ксенофонта. Принял поп к себе в прислуги молодую женщину Авдотью с трехлетним болезненным мальчиком. Поговаривали, что Ксенофонт знал эту женщину раньше, нажил с ней сына, вот этого Кирюху, потому и приютил в своем доме. Была Авдотья необыкновенной красоты, но с душевной болезнью. Нашли ее однажды в петле на одной из яблонь поповского сада. Ксенофонта долго допрашивали следственные органы, выясняли причину самоубийства Авдотьи. Убедились, что он сам обезумел от горя, потому что любил Авдотью, и когда его оставили в покое, ушел он в расстриги, покинул попадью, долго странствовал где-то с Кириллом. Вернулся в Вознесенское больным, разбитым пропойцей. Подросший Кирилл не бросил Ксенофонта, как мог кормил, ухаживал за ним.

Квелый, не от мира сего, Кирилл порой доходил до истерик от издевательств деревенских мальчишек, кому мог изобретательно мстил исподтишка. Особенно ненавидел Сему Авдонина, который не давал ему прохода.

Одно порой примиряло вознесенских мальчишек с Кириллом. Пристрастился он к чтению. Умел очень занятно пересказывать прочитанное.

Полыхает в густой темноте костер на берегу Оки, освещает худенькое лицо Кирилла с огромными, расширенными от вдохновения глазами. Голос его то поднимается, то замирает до шепота. Захваченные страшной, запутанной историей, мальчишки наклоняются к рассказчику, боясь пропустить хоть слово.

Постепенно Кирилл начал понимать свою силу рассказчика, упивался духовной властью над сверстниками, находил утешение в мысли, что имеет над ними совершенно очевидное превосходство. Учился он хорошо. И если Семен Авдонин с трудом окончил семь классов, то Кирилл в восемнадцать лет уже стал студентом Азанского пединститута.

Когда приезжал в Вознесенское, любил ходить на собрания — и колхозные, и комсомольские. Сядет где-нибудь в уголке, внимательно слушает, порой иронично покачивает головой. Волосы у него были длинные, засаленные, то и дело падали на глаза. Кирилл нервно вскидывал руки, поправлял волосы, болезненно морщился, желчно чему-то усмехался и вдруг вскакивал и ошеломлял собрание каким-нибудь сногсшибательным вопросом. Неопытный докладчик или оратор настолько порой терялся, что собрание невольно поднимало его на смех. Постепенно за Кириллом закрепилась слава необычайного умницы, человека занозистого, иные не прочь были видеть в нем отчаянного правдолюба.

Вот с ним-то и схватывалась в дискуссиях Мария. Постепенно заметили люди, что Кирилл все больше и больше робел перед Марией, уклонялся от споров с ней, а потом выявилось и такое, от чего Семен Авдонин рот открыл от изумления: Кирилл Почушкин полюбил Марию. И настолько сумасшедшей оказалась любовь его, что он стал посмешищем на все село. Он ходил по пятам за Марией, мучил ее страдальческим взглядом, писал длинные письма, иногда в стихах, грозился, что покончит с собой, если она не ответит на его чувства.

Ох и странно получается с людскими судьбами: мог ли он, Семен Авдонин, в те далекие годы представить себе, что Мария докатится сегодня до какой-то сектантской жизни, попадет в плен тому самому Почушкину, которого синим огнем ненавидела. Почушкин этот и к нему, сержанту Авдонину, иногда с такой непонятной стороны подступает, что не всегда и гнать его хочется. Особенно умеет унывную минуту выбрать. Не успеешь нос повесить — а он уже тут как тут, тихий такой, сочувственный.

Чудно, конечно, было Авдонину слушать слова о Христе, о богооткровении, он конфузливо крякал, яростно чесал рыжие космы, поглядывал через плечо: не застал бы кто за постыдным занятием — это же надо, с мерихлюндей о боге толкует. Нельзя сказать, чтоб взбрело ему хоть один раз на колени перед богом бухнуться, спорил с Почушкиным, досаждал ему грубыми шутками, а все-таки прочь не гнал его, порой в беседах с ним находил даже удовольствие. Иногда заедало самолюбие, что никак не может уразуметь, в чем суть того или другого баптистского догмата, уж больно все хитроумно запутано. Но Сержант все равно раскумекает, неужели мозга у него пожиже, чем у его Марии. Вот к примеру: ну что он такое — человек, «избранный» богом? И почему только «избранному» уготовано спасение?

«Бог хочет, чтобы все люди спаслись, — терпеливо втолковывал Почушкин, — да вот не все люди-то хотят прийти ко Христу во свое спасение. Но бог предузнал, кто из нас захочет прийти ко Христу, а кто не захочет. В этом и есть предопределение, избрание ко спасению. Но знай, что к погибели нет ни единого предопределенного богом человека и быть не может! Ибо такое претило бы воле бога, он, всеблагой, беспредельный праведный, хочет, чтоб все, все люди спаслись...»

«Так и пусть спасаить всех подряд, дураку ум даеть, бесчестному совесть, трусу храбрость! Жалко, что ли, ему, пусть все по-божески делаить, раз такой всесильный да всеблагий».

«Нет, ты, человек, сам сначала осознай греховность свою, начни вот с этого».

«Ну пусть будет по-твоему, сознаёть Сержант греховность свою, сам видить — пробы на ём ставить негде».

«Э, нет, не по-мирскому, не с шуткой, а с ужасом, всем сердцем, душою греховность свою надо постигнуть. Настанет миг, и я спрошу у тебя: дух божий убедил ли тебя в твоей греховности, в том, что все существо твое, все деяния запятнаны так, что ты сам в себе чувствуешь скверну?»

«Ну есть, есть пятна, скрозь проступають, как постное масло на юбке бабы моей, черт бы ее, неряху, взял. Ужасть за то самое на меня, конечно, еще не находила, а злость вот тут, прямо в груди, смолой закипаить, хоть самого черта туды с головой макай».