В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Буянов на вашем месте... разделил бы эти капли по-братски. — Лосев грузно нагнулся, поставил бутылку под стол. — Может, жаркую баню устроил бы, душу вот так перелопатил бы, а спас бы!

— А может, он вас просто-напросто выставил бы?

— Могло, могло и это быть, — глядя неподвижным взглядом в угол, обреченно согласился Алексей Тимофеевич. — Зато назавтра сам позвал бы, и ушел бы я после «бани» его что тебе новенький гривенник, бери снова жизнь — пускай в оборот.

И Соколов был вынужден согласиться: что верно, то верно, Буянов таких, как Лосев, держал в своем особом фонде. Правда и то, что устраивал им «жаркие бани» и, видимо, верил в обновление провинившихся, полагал, что разносы его играют роль некоего источника энергии, способного подзарядить осевшие аккумуляторы таких вот людей, как Лосев.

Соколов медленно гасит окурок сигареты о пепельницу, сумрачным, сонным взглядом наблюдает за Лосевым, неприютно забывшимся в своих переживаниях.

— Что ж, Алексей Тимофеевич, не скрою, я многому у Буянова учился, многое выверяю в сегодняшней жизни тем, что очень ценил в Илларионе Степановиче, но...

— Но многое и отвергаете из его практики, — наконец вышел из оцепенения Лосев. — А знаете, что вам скажу? Все равно терять мне, кажется, больше нечего. Не такое уж пустяковое, наоборот, важное, существенное, что было в Буянове, вы на ветер пустили. И ни хрена не стоят эти всякие заверения ваши, что у Буянова вы чему-то там такому учились и учитесь.

— А ну, ну, это уже любопытно.

— Вот вам пример. Самый горяченький, сегодняшний. Идет партийная конференция. Буянов, бывало, в такие часы будто на скакуне сидел. — Лосев вскинул руки, как бы осаживая коня под собой. — Зачитывается список выставленных людей на голосование, председатель спрашивает, есть ли отводы. И все, затаив дыхание, следят за каждым взглядом, вздохом Буянова, а тот следит за атмосферой, за настроением зала, единой волей людей, как дирижер, управляет. Если бы вы умели и хотели делать все так, как делал Буянов, тогда Лосева не прокатили бы на вороных. Илларион Степанович так вот — одним жестом — от меня беду отвел бы еще тогда, когда председатель спросил: есть ли отводы товарищу Лоcеву?

— А не подумали вы о том, что на сегодняшней конференции Буянов первый сказал бы: дать Лосеву отвод.

— Ни за что!

— Больше того, я убежден, что Буянов напряженно ждал этого момента, чтобы дать отвод лосевым. Да, да, отвод!

Лосев готов был услышать что угодно, только не это. Не дав себе труда хоть немного овладеть собой, сказал первое, что пришло в голову:

— Вот уж ересь какая-то...

— Ересь? Ну тогда уж позвольте высказаться еретику до конца. Прятались вы, как самый заштатный иждивенец, за широкую спину Буянова. Укорачивали его жизнь и сохраняли свое драгоценное здоровье, усвоив роль бездумного механического исполнителя чужой воли. Причем на практике методами своими доводили многие его указания до абсурда.

Лосев поднял плечи, тут же вяло опустил их.

— Это я-то, лошадь ломовая, иждивенец. Такой воз столько лет тянул, хребет трещал, район даже в самые трудные годы на первое место выводил...

— Да вас в трудные годы больше всего ценили за то, что вы, как правило, выполняли хлебозаготовки. — Соколов закурил и уж как-то особенно глубоко, нервно затянулся. — Надо признать... немало человеческих жизней спасли те сто граммов хлеба, который изготовили из самых последних зернинок, выметенных из всех колхозных сусеков неумолимыми людьми, похожими на вас, Алексей Тимофеевич! Да, вы умели это делать, и Буянов, конечно, с этим считался...

Лосев шлепнул ладонями себя по ногам.

— Ни черта не понимаю, оправдываете вы меня, а заодно Иллариона Степановича, или обвиняете?

— И то и другое. Вас больше обвиняю. Но не в том, что вы все до зернышка выметали из колхозных сусеков. Нет, в этом главная вина не ваша. Прошу вдуматься в мою оговорку, она очень существенная. Виноват в этом был прежде всего наш извечный классовый враг. Тогда он имел обличье фашиста, оскал Гитлера. Разруху принес, хлеборобов от земли оторвал, многих убил, искалечил. Я знаю, конечно, есть свой резон в словах, часто приходится их слышать: нечего все на войну сваливать. И так привыкли к этим словам, что постепенно некоторые вообще войну начали со счетов сбрасывать. А каким же надо быть недоумком, чтобы не принимать во внимание последствия войны, когда мы осмысливаем тяжелое положение в сельском хозяйстве тех лет. Однако есть такие — забывают самую страшную правду и выдают за единственную правду вещи побочные, второстепенные, хотя, конечно, и немаловажные. Вот, к примеру, разве маловажно было то, что делали вы лично?

— И что же такое страшное делал я?

— Да если бы вы имели за душой еще кое-что, кроме администраторского пыла, то легче было бы людям с разрухой послевоенной справляться. Куда более широкий простор получили бы талантливые организаторы.. Просто их в районе оказалось бы неизмеримо больше. Многих вы не заметили. А тех, кого другие заметили, смяли, под корень подрезали. Вот вам чистая правда. Вот почему вас сегодня так дружно забаллотировали. И я не только не встревожен этим, а наоборот — вздохнул полной грудью.

— Понятно!

Лосев повернулся к Соколову боком, косил на него дурноватым глазом, будто и надерзить хотел и не решался. «Неужто усидит в первых секретарях? Ему бы не командовать, а где-нибудь в институте студентов просвещать. Ничего, придет время еще — рад будет, когда мы его на какую-нибудь кафедру сплавим».

Лосев встал.

— Итак, картина ясная. В тираж! Только смотрите, не шибко расправляйтесь с Лосевым. Повырываете дергачами такие вот гвозди, как я, и начнет рушиться дом... Впрочем, давайте, валяйте, избивайте повально гвардейские кадры. Может, у кого хватит ума взбунтоваться.

Встал и Соколов. Гибкий, голенастый, в пушистом свитере, чуть расправил широкие плечи, невольно стараясь чем-то ответить на вызывающую позу Лосева, усмешливо показал глазами на коньяк:

— Бутылочку прихватите, зачем добру пропадать.

Сел на стул перед Алексеем Тимофеевичем, широко расставил ноги, устойчиво уперся в них ладонями.