В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Уж если я во что-то верил, значит, действительно верил, — тихо сказал Красавин, подходя к распахнутому окну, чтобы увидеть, ждет ли такси. — И не я в том виноват, что терял потом веру. Пусть за это отвечают те, кому следовало бы позаботиться, чтоб я никогда и ни в чем не разочаровывался. Не моя в том вина, что потом в жизни не находил, а терял подтверждения многим ценностям.

— Вы слышите, Серафим Сергеевич? — Тамара подошла сзади к Рубанюку, положила руки на его опущенные плечи. — А почему же у этого человека, который шел к вам в юности, как к чистому источнику... почему у него в конечном счете все вышло наоборот, почему он находил, а не терял? Находил такое, что вам и не снилось? Значит, у вас, Красавин, ровным счетом ничего не было. Так, одна видимость. Это не у Серафима Сергеевича, а у вас было дупло. Дупло, как пустая бочка, бум, бум, бум! Дупло гудело, а вам, Серафим Сергеевич, казалось... гремит голос святого праведника. Вот и я это его уже переиначенное бум, бум, бум принимала за голос пророка.

— Хватит сталкивать нас лбами, — устало сказал Красавин. — Поехали! И можешь в поезде начинать все сначала. Я стерплю. Когда-нибудь ты догадаешься, какой была нетерпимой, бестактной, невежественной со своими вопросами и выводами. Итак, на поезд!

— Никакого поезда не будет! По крайней мере, для меня. — Тамара раскрыла сумку, достала билет и, разорвав его надвое, бросила к ногам Красавина.

Рубанюк, кряхтя, нагнулся, поднял обе половинки билета.

— Ничего, это еще может сгодиться. Скажем проводнику... дите малое порвало.

— Я не поеду, — упрямо повторила Тамара. — И оставьте меня в покое. Можете до самой Москвы... предаваться воспоминаниям... какими вы были в юности друзьями... Уходите. — Почувствовав укоризненный взгляд, Рубанюка, уткнулась лицом в его грудь. — Простите меня, вас-то я ничем не хотела обидеть.

— Поехали, Серафим Сергеевич, — сказал Красавин, кивнув на дверь.

Рубанюк вытащил бумажник, порылся в нем, достал билет:

— Сдай, добро сделаешь. Люди у касс толпами роятся. А я поеду совсем в другую сторону.

Тамара по-девчоночьи присела на корточки перед старым актером, уперлась ладонями в его колени.

— Я знаю, куда вы поедете. Вместе со мною в Мещеру. Найдем Евгения, разобьем палатку, костер жечь будем. Что может быть прекраснее?

И вдруг она услышала позади себя восторженный голос Красавина:

— А ведь это идея! Едем к Браташу, в Мещеру.

Тамара даже застонала от неожиданности, медленно поднялась и тихо сказала:

— Умоляю вас, уходите оба...

— Мы поедем к Браташу, — повторил Красавин.

— Нет уж, дудки! — вдруг взъерепенился Рубанюк. — Да я тебя, пусть извинит дама, в Мещере посажу голым задом в самую злую муравьиную кучу.

— Муравей для меня — это еще не самый страшный зверь. Я сейчас отпущу такси. Вот уж отведу с Браташом душу!

Рубанюк прислушался, как прытко спускается Красавин по лестнице, схватил его чемодан:

— Слушай меня. Я уеду на вокзал. Разыграю все, как положено заслуженному артисту РСФСР. А там в последнюю минуту пошлю Красавину воздушный поцелуй, и мы уедем к Евгению.

И уехали. Нашли Браташа в охотничьей избушке. И теперь Тамара боялась только одного: не помешала ли Евгению? Сейчас он весь в романе. Драму о Есенине спрятал еще дальше. Правда, признал, что, когда работал над драмой, в сущности, подступался к роману.

Густеют сумерки. Наседают комары: видно, уже не действует мазь. Вон, кажется, костер засветился. Евгений неделю живет здесь один. Как ему не страшно? Впрочем, это его стихия.

Минут через десять Тамара уже слушала шум сосен у костра. Евгений колдует с огнем, обещает такую уху, что гостям его и не снилась. Как у него ловко все получается, действительно, человек в своей стихии, здесь он какой-то особенный: Тамара ни разу не видела его таким естественным среди этих вот сосен, у таинственного озера и еще более таинственной избушки. Неужели они будут спать в этой избушке? А как же Серафим Сергеевич? Ей так хочется, чтобы в этой избушке никого, кроме... Да нет, это немыслимо, чтобы ей кто-то помешал остаться один на один с Евгением. Интересно, как он пишет там, в избушке? По ночам, наверное, лампа горит или даже свечи. Смерть Буянова пишет... Жутко, наверное... Зачем он забрался в эти дебри? Да и в романе он забрался в дебри.

И ночная Мещера как бы внушала: дебри, дебри, дебри. Что-то время от времени тяжело, глыбисто бултыхалось в озере. Красный отблеск огня кроваво струился в нем. И за той гранью, где исчезал красный отблеск, уже ничего не виделось. Но веяло с озера прохладой, настоем мха, хвои. И было жутко представить Тамаре, что она плывет в этой воде, где так угрожающе, настороженно бултыхалась какая-то огромная рыбища.

И вдруг совсем рядом, позади себя, Тамара почувствовала человека. Она еще не видела, кто он, но догадывалась — это Красавин. Если действительно окажется, что позади Красавин, она встанет и поплывет по этому черному озеру, и никто ее не остановит.

— Бог ты мой! — не очень восторженно, однако и не враждебно воскликнул Браташ. — Вениамин Александрович, вы ли это?

Тамара встала и пошла к озеру. Нет, она не собиралась топиться — это был протест. Вот пришло в голову нырнуть в воду, только бы не видеть Красавина. Плавать она умела. Страшновато, правда, но она сейчас разденется и нырнет прямо в этот струящийся огненный столб и поплывет. А что будет дальше? Наверное, кто-нибудь бросится вслед за ней, скорее всего Евгений. Так порой и случается несчастье...

Тамара неуверенно приостановилась. Ее догнал Евгений.

— Что с тобой? Хочешь искупаться? Но тут коряги. Я знаю, где преотличный берег и дно.