В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Так что же вы напрашиваетесь к нам в братья по духу, ежели мы такие скверные? — все круче закипал Денис Денисович.

— Такие люди, как вы, Денис Денисович, или как Надежда Ивановна, предрасположены к глубокой вере. У вас принципы есть. Да к тому ж коммунистические идеалы тоже к братству зовут, к равенству. Вам осталось пройти по стезе возрождения куда меньше, чем другим падшим тварным людям, безнадежно погрязшим в скверне мирских страстей и страстишек. Как знать, как знать, насколько еще возвысит вас нравственно предопределенность ваша к глубокой вере. Может, и вы... вы тоже придете к Христу.

— Видала, Надежда Ивановна, какие улыбаются нам перспективочки? — со злой конфузливостью спросил Денис Денисович.

— Только не просто это, очень не просто, — продолжал Почушкин, прикрывая глаза рукой для глубокой сосредоточенности. — Вот вы, Денис Денисович, гордитесь тем, что ради других людей упорно тяжкий воз везете, как выражаетесь, для общего дела. Оглядываетесь сегодня на свой семидесятилетний жизненный путь, итоги подводите. И вас гордыня ложно в собственных глазах высоко, очень высоко поднимает, тогда как нравственно вы вниз падаете, потому что свои добрые дела для людей вы себе, своим усилиям приписываете.

— Но то, что сделал я, это сделал все-таки я, а не дядя. Или я уже и не могу по-человечески порадоваться на празднике моем, что жизнь прожил все-таки не зря, кое-что сделал для общего дела, внес свой, свой личный вклад. К тому же я ценю тех, кто, быть может, куда больше меня сделал, и заслуг их себе не приписываю. Так что, выходит, зря вы меня по этой вашей божьей лестнице кубарем вниз спускаете.

— Если бы вы знали, что каждое ваше доброе дело — не ваша личная заслуга, а божья благодать. И коль бог руками вашими добрые дела делал, а это истинно так, то я не могу не испытывать самого братского чувства к вам, хотя вы и погрязли в великом грехе — в гордыне вашей. Даст бог, одолеете грех свой. Я все равно люблю вас, как брата, и всегда буду любить, даже если вы сейчас оскорбите меня или поднимете на меня руку. Спросите у сына вашего, способен ли он не воспламениться к вам хоть на мгновение враждой, коль сделаете вы ему упрек горький или по мирской привычке своей покараете его словом суровым? А я не способен. Нет у меня к вам вражды и никогда не будет.

Авдонин даже поперхнулся помидором.

— Ишь ты что, шельма, делаить! Мозга за мозгу, тоись как веревку, закручиваить. В узлы да узелочки так и завязываить.

А младший Ганин вдруг стукнул по столу локтем и сказал, багровея:

— Послушайте, вы!

— Подожди, Аркадий, — приостановил сына Денис Денисович. Встал, тяжело упираясь руками в стол. И все-таки я требую ваши фактические доказательства, гражданин Почушкин, любви ко мне! Выкладывайте, и немедля! Я в такие шуточки не люблю шутить. Никто не просил вас объясняться в любви. А уж раз объяснились — доказывайте!

Встал и Почушкин. Лицо его, туго обтянутое тонкой бесцветной кожей, стало будто прозрачным, в глазах и страдание и вызов.

— Бог есть любовь! Возлюби господа бога твоего всем сердцем твоим, всею душою твоею и всем разумением твоим. Вот наша первая заповедь. А вот вторая: возлюби ближнего твоего, как самого себя... Вы не знаете радости беспредельной любви к богу и потому не можете понять, насколько тем самым предопределена моя любовь ко всем людям, значит, и к вам, Денис Денисович.

Старик Ганин, было приготовившийся наконец к настоящей схватке, разочарованно крякнул, покачал иронически головой:

— Эх, ушел от меня куда-то в туман, гражданин Почушкин. Сплошная неосязаемость. А я так хотел столкнуться, чтоб аж искры посыпались! Когда увидел вас, честно скажу, обрадовался. Знаю же — умный, хитрый, языкатый!

— Не в том утешение ищете, Денис Денисович, — заметно успокоившись, сказал Почушкин и снова присел на стул.

— А я не ищу утешения, гражданин Почушкин! — Старик Ганин уперся в плечо Авдонина, потом вдруг запустил пятерню в его рыжие космы. — Вот вы этому человеку мозги набекрень сворачиваете. Вера в светлую идею Надежды Ивановны, видите ли, дар божий! — Вдруг повернулся к Браташу всем корпусом, наклонился к нему: — А ну скажи, товарищ писатель, какие там есть еще охотники под идеи наши с камнем за пазухой подлаживаться! Переиначить, перекрасить мечтают. Из красного в розовое. А из розового в какое, товарищ Браташ? В серо-буро-малиновое? Они что, товарищ Браташ, ждут, чтоб я, Денис Ганин, пошел к ним по мосточку, который наводят их саперы по идейной части?

— Есть, есть такие саперы, — сказал Браташ.

— Так ни черта не выйдет! У нас имеется динамит, чтобы те мосты — в пух и прах шандарахнуть!

Браташ смотрел на старика Ганина, не просто взъерошенного, а взметенного, вздыбленного, и чувствовал, что все, кто был здесь, даже Почушкин, не могут отвести от него взгляда.

Браташа увел к себе домой Авдонин, а Денис Денисович заночевал в доме Калинкиной. Не спится отцу и сыну Ганиным, лежат на раскладушках бок о бок.

— Не мое дело дознаваться, как вышло, что живешь ты под одной крышей с этой женщиной. — Денис Денисович негромко прокашлялся, чтоб легче было еще приглушать голос. — Одно скажу... Надежда Ивановна — человек души необыкновенной, и если ты хоть немножко о том догадываешься...

— Догадываюсь, батя, получше тебя.

— Ну, ну, не сердись. Я к тому, чтоб ты ненароком...

— Не надо, батя, предупреждений. Ты думаешь, не понимаю, чем ей обязан? Она честь свою под удар поставила. Все гадаю, ради чего она пошла на это? Меня спасает? Бывают такие люди, особенно среди женщин. Поставит себе целью спасти человека и, как одержимая, живет этим. Но так чаще бывает, если больше жить нечем.

— Ты только не оступись...

— Не оступлюсь. Вот увидишь, хоть и лета не те, а на заочный пойду, выбьюсь в инженеры...

Денис Денисович повернулся на бок, чтоб лучше видеть сына. Хорошо бы сейчас вот так и уснуть с думой о возможном крутом переломе в судьбе Аркадия. Но тот еще далеко не выговорился, и старик не стал его останавливать.

— Жизнь — она, батя, штука сложная. Вот пройдет годок, другой, третий... Аркадий Ганин станет инженером. А Соколов, глядишь, и полетел вниз со своей неожиданной высоты...

— Ты мне брось! Это нехорошее что-то бурчит в тебе, очень нехорошее. Избавляться надо.