Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов: читать начало книги онлайн

В сопровождении Стимсона, Маршалла, Брука, Исмея и других Черчилль на президентском поезде отправился в ночную поездку на военную базу Форт Джексон в городе Колумбия в штате Южная Каролина. Здесь, на полпути между Нью-Йорком и Майами, был оборудован огромный учебный центр, где почти десять тысяч солдат проходили разного рода военную подготовку. В их числе было и свыше тысячи десантников-парашютистов, отрабатывавших нападение с воздуха. Исмей, служивший в британской армии с 1905 года, не был впечатлен увиденным. Черчилль с ним не согласился, и, как он пишет в мемуарах, сказал своему генералу: «“Вы не правы. Это прекрасный материал, и они очень быстро научатся”. До американцев же я постоянно доносил свою точку зрения, что для подготовки солдата требуется два года, а то и больше. И конечно же спустя два года [в июне 1944-го, в “День Д” 6 июня], те солдаты, которых мы видели в Каролине, воевали уже как опытные ветераны». Учитывая, какое влияние Черчилль оказывал на Рузвельта в первые месяцы вступления Америки в войну, вполне логично задаться вопросом, не требуется ли и главнокомандующему определенный период времени для приобретения опыта и знаний, необходимых для принятия принципиальных, жизненно важных стратегических решений. Целенаправленная политика премьер-министра по утверждению своего мнения в принятии решений союзниками продолжалась.

Что бы Рузвельт ни говорил – или не говорил – Черчиллю в день падения Тобрука, чисто человеческое сочувствие президента премьер-министру во время этого визита распространялось и на личное благополучие его гостя. Сэр Чарльз Уилсон, врач Черчилля, ставший впоследствии лордом Мораном, приводит слова, сказанные ему Рузвельтом вечером перед отъездом в Форт Джексон: «Вы, сэр Чарльз, даже представить себе не можете, что такое июньское солнце Южной Каролины. Будьте там завтра осторожны и внимательны с премьер-министром». В своем беспокойстве о возможном воздействии жаркого солнца на белокожего Черчилля президент не ограничился предупреждением его врачу. Телеграмму с грифом «СЕКРЕТНО» он отправил и на имя Маршалла: «Вручить генералу Маршаллу немедленно по его прибытии в Кэмп-Джексон. Тчк. Вы и сэр Чарльз Уилсон несете ответственность. Тчк. Надеюсь понятно. Тчк. Рузвельт». Любопытно, почему именно в адрес Маршалла, а не его начальника Стимсона, была отправлена президентская директива; однако именно военный министр отметил, как исправно Уилсон выполнял свои врачебные обязанности: «Доктор следил за ним весь день, как курица за цыпленком, но коротышка находился в хорошей форме». Выражение «коротышка» в устах Стимсона – не что иное как просто констатация факта, по сравнению с почти двухметровым военным министром и таким же высокорослым президентом Черчилль, рост которого был примерно 170 см, на самом деле выглядел практически коротышкой.

Предостережения Рузвельта – устные и письменные – о палящем южном солнце и изнурительной жаре в точности отражали условия в Форте Джексон 24 июня. Весь день Черчилль не снимал с головы солнцезащитную шляпу, а Стимсон вышагивал в своем пробковом шлеме. Они, по всей видимости, были рады вернуться в Вашингтон, где температура в ту среду колебалась между 16 и 27 градусами. Кроме внимательного наблюдения за своим высокопоставленным подопечным Уилсон передал нам в своих мемуарах откровенную оценку Черчиллем боеготовности новобранцев-янки и их перспектив: «Он считает, что войска эти пока еще недостаточно закалены, чтобы быть готовыми к тяжелым боям в Европе». Правило Черчилля о необходимости двухгодичной подготовки солдат, несомненно, определяло его мышление в оставшиеся дни визита и в течение всего лета.

Британский премьер-министр являлся не единственным высокопоставленным иностранным гостем в Белом доме в последнюю неделю июня 1942 года. Пока Черчилль был в отъезде, король Югославии Пётр прибыл в Вашингтон с полноценным визитом, включавшим в себя военные переговоры, формальные церемонии и светские приемы. Король, которому было тогда всего двадцать лет, возглавлял правительство, находившееся в изгнании в Лондоне после оккупации страны нацистами в 1941 году, и приехал в США для переговоров. В годы нацистской оккупации Европы Лондон стал центром, где жили члены королевских семей и смещенных правительств, и откуда они руководили движением сопротивления в своих странах.

Встреча между Черчиллем, Рузвельтом и королем Петром началась вскоре после полуночи 25 июня и продолжалась до половины второго ночи. Главным предметом обсуждения, согласно президентскому календарю, была Северная Африка. Военная операция в тысячах километров от Ла-Манша и Западной Европы занимала сейчас, казалось, все внимание обоих лидеров союзников. Означало ли это, что концепция второго фронта подверглась переосмыслению? Вынуждены ли были генералы Рузвельта теперь вести планирование боевых действий, не имеющих никакого отношения к операции «Болеро»? Что стало с данным Рузвельтом «комиссару Молотову» обещанием и с тем энтузиазмом, с которым он то ли посоветовал, то ли приказал Черчиллю «Действуйте!» в письме от 3 апреля? Стимсон не без оснований опасался, что, по мере тех разговоров, которые вели между собой президент и премьер-министр, акцент смещался в сторону от «Болеро», и осознание этого спровоцировало еще больший конфликт между Белым домом и военным министерством.

Даже после окончания ночной встречи с Рузвельтом и королем Петром Черчилль продолжил работать – до четырех утра. У него оставался день, чтобы подчеркнуть важность того, что он считал наиболее эффективным планом для союзных войск в ближайшие месяцы. В четверг, 25 июня, у Черчилля и Рузвельта были запланированы два совещания, на которых они лично и непосредственно должны были изложить свою позицию. В 11 утра в Белый дом на тридцатипятиминутный, по сути, формальный брифинг пришло двухпартийное руководство Конгресса. За этим последовало куда более продолжительное и масштабное заседание Тихоокеанского военного совета. Представители восьми стран, включая Канаду, Австралию, Новую Зеландию и Китай, сосредоточились на борьбе с японцами и общем состоянии войны. Заседание Военного совета стало единственным случаем во время визита Черчилля, когда он появился на публике и перед фотографами для освещения событий дня. (Новости и фотографии о поездке в Форт Джексон были опубликованы только через несколько дней.) Все еще потрясенный Тобруком, британский лидер – что было ему совершенно несвойственно – не знал, как держаться на фотосессии. Канадский премьер-министр Маккензи Кинг слышал, как Черчилль обрисовывал стоявшую перед ним дилемму: «Если улыбаться, то люди сочтут, что ты относишься к произошедшему слишком легкомысленно. Если же держаться серьезно, они решат, что кризис слишком глубок».

Эта дилемма была не единственным осложнением последнего дня Черчилля в Вашингтоне. Он должен был пройти еще через дебаты об открытии второго фронта и начале вторжения войск союзников в Европу. На встрече с представителями британских доминионов, многие из которых входили в состав Тихоокеанского военного совета, он утверждал, как он неоднократно делал и раньше, что для избежания еще одного Дюнкерка – поспешной эвакуации из Франции 338 тысяч британских и французских солдат после захвата нацистами Западной Франции в мае–июне 1940 года – потребуется решающее численное и военно-техническое превосходство. В заметках о встрече, которые вел Маккензи Кинг, приведены слова Черчилля о возможности массового уничтожения нацистами мирных французов, если у союзников в момент вторжения окажется недостаточно численности войск и вооружения. В то же время он считал совершенно не лишним публичное обсуждение планов союзников по вторжению – «пусть гунны считают, что наше наступление неизбежно», что заставит их оттянуть дивизии с Восточного фронта и таким образом снизит давление на советские войска. Черчилль говорил о неизбежности второго фронта, но в то же время понимал, что преждевременные действия будут самоубийственны и ни в коей мере не помогут победить врага. Он постоянно говорил о весне 1943 года, но все равно дата эта не была определенной и для сторонников второго фронта в Европе – слишком отдаленной.

Выступая перед Тихоокеанским военным советом, Рузвельт и Черчилль акцентировали внимание на успехах союзников в регионе, особенно в сражении в Коралловом море в начале мая, когда союзникам впервые удалось остановить крупное наступление японцев, и в битве за Мидуэй месяцем позже, ставшей одним из важнейших сражений Второй мировой войны и решающей победой американского флота через полгода после Перл-Харбора. Но, как записал канадский премьер, встреча, получившая широкое освещение в прессе, была немногим более чем позированием перед фотоаппаратами, «чтобы придать ей значимость в глазах публики». Стоявшие бок о бок Черчилль и Рузвельт, с улыбками или без, создавали именно то, столь нужное в этот момент ощущение: союзники едины, и страны оси и вместе с ними весь мир могли видеть сложившееся между несколькими странами военное товарищество. При всех разногласиях между британцами и американцами по поводу «Болеро» или других операций президент и премьер-министр хотели проецировать оптимизм, и некоторые члены Совета рассказывали журналистам о поддержке идеи Объединенных Наций, выраженной обоими лидерами. Несмотря на неудачу и потерю Тобрука, союзники утверждали, что они формулируют ту стратегию и принимают те решения, которые в конечном счете приведут к победе.

Уже к концу пребывания Черчилля в Вашингтоне Соединенные Штаты объявили о важнейшем военном кадровом назначении. На первые страницы – в некоторых случаях даже опережая репортажи о совместных встречах Рузвельта и Черчилля – вышли сообщения о прибытии в Лондон генерал-майора Эйзенхауэра для вступления на важнейший руководящий пост. Самый большой заголовок в номере от 25 июня вашингтонской газеты Evening Star провозглашал:

С начала визита Черчилля второй фронт был в центре внимания обсуждений. К концу визита были названы имя и звание военачальника, который будет непосредственно этим фронтом руководить. Произошло это, конечно, вопреки сохраняющемуся нежеланию Черчилля поддержать идею вторжения в Европу, кроме как в качестве уловки, которая может убедить немцев в предстоящих действиях.

26 июня New York Times в помещенном на первой полосе материале особо отметила роль Эйзенхауэра в подготовке наступления, снабдив фотографию генерал-майора подписью «Может возглавить вторжение». Всего лишь девятью месяцами ранее Эйзенхауэр был еще только полковником. Вашингтонский корреспондент газеты проводил прямую связь между назначением Эйзенхауэра «новым командующим» и переговорами Черчилля и Рузвельта, отметив, что «Черчилль достиг соглашения с президентом Рузвельтом о целесообразности планирования второго фронта, несмотря на нынешние неудачи в Ливии и Египте». Благодаря вниманию прессы 51-летний уроженец крохотного городка Абилин в штате Канзас и выпускник военной академии Вест-Пойнт 1915 года стал широко известен. Его стремительный взлет в армии отразился и в его столь же стремительном становлении в качестве заметной фигуры в глазах общественности.

Хотя второй за время войны приезд премьер-министра в Белый дом разительно отличался от первого, закончился он так же, как и полугодом ранее, – ужином на троих: Черчилль, Рузвельт, Гопкинс. Специальный помощник президента представил двум лидерам проект совместного заявления, который они отредактировали и утвердили для публикации, уже когда Черчилль вернется в Британию. На всех десяти абзацах, среди 357 слов документа, фраза «второй фронт» ни разу не появилась. Секретность возобладала над конкретностью: неопределенно говорилось о «предстоящих операциях», которые должны были «отвлечь германские силы от войны в России». Проблема помощи Советам и ослабления немцев в Восточной Европе оставалась нерешенной, напряжение вокруг нее нарастало, как нарастали гнев и раздражение Сталина. По данным лондонского Имперского музея войны, в период между июнем 1941 и началом 1942 года были уничтожены почти три миллиона советских военнопленных. Еще миллионы – точная цифра не установлена – погибли в боях. Сталин требовал от двух своих основных союзников помощи, и тайный визит Молотова в Лондон и Вашингтон в мае лишь еще больше драматизировал ситуацию.

В отличие от первого, растянувшегося более чем на три недели визита, на этот раз премьер-министру нужно было скорее возвращаться домой, чтобы разбираться с последствиями катастрофы в Тобруке и другими насущными военными проблемами, в том числе тревожно растущими масштабами флотских потерь. В течение 1942 года Королевский военно-морской флот сильно сократился – врагу удалось потопить авианосцы, крейсеры, эсминцы, подводные лодки и другие корабли.

Черчилль и его сопровождающие выехали из Белого дома в 20:50, а через час оттуда в Гайд-Парк уехал и Рузвельт – на восьмидневный отдых и восстановление после бесконечных совещаний с участием энергичного гостя и товарища по борьбе. Несколько дней напряженных переговоров – встречи нередко затягивались до часу ночи, а в двух случаях даже позже – стали серьезным испытанием для Рузвельта, как и любой другой приезд Черчилля.

Секретность, сопровождавшая все пребывание Черчилля в США, распространилась и на сам отъезд – на всю дорогу от Пенсильвания-авеню, 1600, до поджидавшего его и его команду четырехмоторного гидросамолета. Из шести трансатлантических путешествий Черчилля в годы войны этот визит был единственным, когда в обе стороны он добирался по воздуху – свидетельство серьезности ситуации. Неизменно гостеприимный Рузвельт сопровождал Черчилля в тоннеле в соседнее здание министерства финансов по адресу Пенсильвания-авеню, 1500. Тоннель был построен вскоре после начала войны как секретный путь отхода для президента в случае нападения на Белый дом. Подвалы под зданием министерства финансов были превращены в бомбоубежище с жилыми помещениями для Рузвельта, его семьи и других. По дороге президент шутливо сказал премьер-министру: «Я еду с вами, Уинстон, только для того, чтобы убедиться, что вы не украдете золото [министра финансов] Генри Моргентау». Суровые реалии войны не удержали Рузвельта от заключительной шпильки в адрес своего отъезжающего гостя.

Относительно короткий визит Черчилля не встретил такого же всеобщего одобрения, как первый. Более того, на адрес премьер-министра в Белом доме по авиапочте пришло письмо, сохранившееся в бумагах его личного секретаря Джона Мартина. В письме было всего два слова, напечатанных на машинке большими буквами: «ЕЗЖАЙ ДОМОЙ!» Отправлено оно было вскоре после объявления о визите Черчилля. Анонимное проявление недовольства – это одно, но как относиться к попытке политического убийства?

О попытке этой стало известно лишь годы спустя: американская Секретная служба остановила вооруженного человека, пытавшегося стрелять в Черчилля по дороге в терминал британской государственной авиакомпании BOAC в балтиморском аэропорту. Агент Секретной службы Хауард Чэндлер услышал, как охранник BOAC бормочет себе под нос: «Я убью этого ублюдка Черчилля. Я его убью». Чэндлер задержал охранника, американца, нанятого британской компанией, прямо у дверей самолета. Если бы этот человек, впоследствии признанный невменяемым, не говорил сам с собой, он смог бы произвести выстрел в упор. Присутствовавший при этой сцене руководитель охраны Рузвельта Майкл Рейли позднее сказал, что Черчилль «был в минуте от убийства». Когда предполагавшегося убийцу увели, Рейли лично проводил Черчилля в самолет, ни словом не обмолвившись о произошедшем.

Несмотря на то что этот визит в Белый дом не получил столь же единодушного одобрения и далеко не такого же медийного внимания, как предыдущий, Черчилль продолжал интриговать американцев и приковывать к себе их интерес. Он очаровывал людей из самых разных слоев общества по всей стране. Интерес этот и притягательность Черчилля хорошо отразила появившаяся 28 июня 1942 года, через день после возвращения премьер-министра в Лондон, редакционная статья газеты Citizen Times города Ашвилл в штате Северная Каролина. Текст статьи под заголовком «Крылья», включавший в себя цитату из шекспировского «Сна в летнюю ночь», соответствовал теплоте чувств по отношению к герою, который дважды любовно назван «маленьким толстячком с толстой черной сигарой», но ни разу по имени. Этот волшебник военного времени снял привычную преграду между иностранным лидером и гражданами другой страны:

«Странствующий премьер вернулся домой. Он преодолел время и пространство. Он пересек огромный океан, разделяющий две великие страны.

А завершалась статья риторическим, но столь актуальным для американцев вопросом: «И где же теперь вчерашние изоляционисты?»

Британия, в которую вернулся Черчилль, все еще оправлялась от психологической травмы Тобрука. 27 июня, первым делом по возвращении на Даунинг-стрит, 10, он провел заседание Военного кабинета, где говорил о «поражении» на Ближнем Востоке и о предложении помощи со стороны администрации Рузвельта. Вслед за Черчиллем с подведением итогов встреч в Вашингтоне выступил генерал Брук. Его сухое – только факты – выступление резко контрастировало с тем, как он описывал пребывание в Вашингтоне в своем дневнике. Еще по дороге в Британию он написал, что «Рузвельт обладает невероятным обаянием. Но, кажется мне, что его военное чутье сильно уступает чутью политическому». Этот выпад в адрес Рузвельта побудил Брука сравнить Рузвельта с Черчиллем в размышлениях, которые он добавил позже к записям непосредственно по следам поездки. Как и Стимсон, Брук сомневался в боевых качествах обоих военных лидеров. Он признавал отсутствие у Рузвельта «военных знаний» и важность Маршалла в консультировании главнокомандующего. Однако Черчилль был другим, и он наблюдал за ним с близкого расстояния. «У Уинстона никогда не было ни малейших сомнений в том, что он унаследовал весь военный гений своего великого предка Мальборо! – восклицал Брук. – Его военные планы и идеи варьировались от самых блестящих на одном полюсе до самых диких и опасных на другом. Чтобы отговорить его от этих безумных планов, требовались сверхчеловеческие усилия, и они далеко не всегда были полностью успешными, так как он был склонен возвращаться к этим идеям вновь и вновь».

Сдача Тобрука, ее военные, политические и репутационные последствия преследовали Черчилля все его второе пребывание в Белом доме, и «позор» от понесенного поражения омрачил его дни в Вестминстере по возвращении в Лондон. Громкие голоса в парламенте настойчиво ставили под сомнение направление войны, причем в первую очередь речь шла о неудачах 1942 года. Премьер-министру, который также занимал пост министра обороны, нужно было защищаться от выдвинутого против него после Тобрука вотума недоверия. В обширной речи из десяти тысяч слов, произнесенной 2 июля 1942 года, Черчилль привел доводы в защиту правительства национального единства, военного кабинета и самого себя. Одним из наиболее острых обвинений в его адрес было отсутствие в стране в критический момент. Нужно ли было премьер-министру находиться за границей, когда британские войска подвергались столь опасному нападению? Говоря, что он «выполнял важную миссию в стране одного из наших великих союзников», Черчилль утверждал, что «наши американские друзья – друзья в том числе и в беде», и «в данном конкретном случае узы товарищества были на самом деле укреплены на самом высшем уровне».

Свои аргументы Черчилль подкреплял утверждениями о том, что проведенное им в Гайд-парке и Вашингтоне время упрочило союз между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами. Ни разу, однако, он не назвал Рузвельта по имени и не рассказал о тех словах, которыми президент отреагировал на новость о падении Тобрука. Интересно, что при всей длительности и широте охвата его речи, в детали своего недельного визита вдаваться он не стал. Что удержало его от упоминания Рузвельта? Было ли это сделано намеренно, возможно, потому, что он чувствовал собственную уязвимость и боялся оказаться под ударом парламентариев и широкой общественности? Главное, что он хотел донести до слушателей после американского визита, – что «две великие англоязычные нации никогда не были так близки друг другу».

При голосовании о вотуме недоверия 475 голосов были отданы за Черчилля, а всего 25 – против. Премьер-министр выдержал шторм и мог смотреть в будущее, полное непрекращающихся испытаний и постоянных странствий. Уже буквально через месяц он отправился в Москву на первую встречу со Сталиным, где настаивал на приоритете военных операций вдали от Западной Европы.

Настойчивость премьер-министра принесла свои плоды в конце июля, когда Рузвельт – что редко случалось в ходе войны – сломил сопротивление Стимсона, Маршалла и других военных советников и приказал американским войскам участвовать во вторжении в Северную Африку.

Всегда чуткий к переменам политических настроений, президент понимал, что американцы с нетерпением ждут каких-то определенных действий против Германии, а намеченные на 3 ноября промежуточные выборы неумолимо приближались. Хотя Маршалл продолжал решительно выступать против любых продвигаемых Британией отвлечений от европейского театра военных действий, четырехзвездный генерал и начальник штаба армии приветствовал и годы спустя высказал свое понимание и приятие принципов формирования военной стратегии, когда вооруженные силы находятся под гражданским контролем. В 1956 году он откровенно признался: «Мы не понимали тогда, что лидер в демократическом государстве должен развлекать народ. Слово, может быть, и не самое верное, но оно передает суть. Народ требует действий. Мы не могли ждать, пока будем на сто процентов готовы».

Для всенародно избранного главнокомандующего повседневная политика – фактор если не решающий, то постоянно присутствующий. Рузвельт не выиграл бы трижды президентские и дважды губернаторские выборы в Нью-Йорке без беспрестанно настроенных политических антенн, которые действовали у него практически каждый час бодрствования. Обсуждая с Маршаллом операцию, первоначально названную «Гимнаст», а потом переименованную в «Факел», Рузвельт молитвенно сложил руки и полушутливо-полуторжественно произнес: «Пожалуйста, начните ее до выборов». Как, пожалуй, никто другой, он понимал, какое влияние крупная военная операция окажет на избирателей по всей стране. На Тихом океане битва за Мидуэй стала сигналом возможного перелома в войне с Японией. Теперь настал час как можно смелее выступить и против Германии.

Через пять дней после того, как американцы пришли к избирательным урнам 3 ноября, свыше ста тысяч американских и британских солдат под командованием Эйзенхауэра высадились на берегах Алжира и Марокко в первой успешной совместной операции США и Британии на другом берегу Атлантики. Военная победа над странами оси, включавшими в себя войска марионеточного режима Виши и военно-морские силы Германии и Италии, дала союзникам контроль над западным Средиземноморьем и плацдарм для будущего наступления в Северной Африке на восток на Суэцкий канал, а также через Средиземное море на Европейский континент. Однако, как и опасался Рузвельт, задержка в начале вторжения дорого стоила Демократической партии в поддержке президента на Капитолийском холме. В Сенате демократы потеряли девять мест (сохранив, правда, большинство 57 против 38), а в Конгрессе их преимущество сократилось с подавляющего в 105 мест до весьма узкого в 13 – 222 против 209. Результаты промежуточных выборов стали предупреждением Рузвельту о потере политического влияния в ключевой момент войны и за два года до того, как он вновь готовился предстать перед избирателями.

Операция «Факел» не была открытием Второго фронта в Европе, которого так жаждали многие в правительстве США и за его пределами, как только войска будут готовы к сражению и военная техника окажется на месте. Однако после июньского визита Черчилля и неудачи в Тобруке у премьер-министра и президента были основания для вновь обретенной уверенности. 13 ноября Черчилль написал Рузвельту: «Наши усилия оказались успешнее наших надежд, и мы не должны пренебрегать дарами судьбы».

Декабрь для американцев означал целый год ведения войны. Почти четыре миллиона военнослужащих были вовлечены теперь в боевые действия на суше, на море и в воздухе. Декабрь стал также тридцать первым месяцем пребывания Черчилля на посту премьер-министра. С приближением Нового года ни один ни другой лидер не мог предполагать, что им предстоит оказаться вместе в шесть разных месяцев наступающего 1943 года – в январе, мае, августе, сентябре, ноябре и декабре – и что они будут проводить свои встречи в пяти разных странах – Марокко, Соединенных Штатах, Канаде, Египте и Иране. Рузвельт станет первым американским президентом, отправившимся на международную конференцию, а Черчилль покроет на тысячи миль больше, чем Рузвельт, для того чтобы его предложения – и его личность – смогли сформировать ход войны. Многие дни, проведенные им вне Лондона в 1943 году, он будет жить и работать в Белом доме – однажды даже в отсутствие там Рузвельта.