Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов: читать начало книги онлайн

В желании посмеяться над неловкой ситуацией, в которой он застал Черчилля, Рузвельт, по всей видимости, рассказал о ней не только двум близким ему женщинам, или же рассказ этот повторялся столь часто, что стал в Вашингтоне расхожей историей. Корделл Халл, занимавший с 1933 по 1944 год пост Государственного секретаря, вспоминал в своих мемуарах: «Утром 31 декабря, в то время, когда премьер-министр Черчилль принимал ванну в своих апартаментах в Белом доме, к нему пришел президент с идеей, что совместная декларация двух стран должна называться “Декларация Объединенных наций”. Достопочтенный купальщик согласился, так и появился термин “Объединенные нации”». Корделл, удостоенный в 1945 году Нобелевской премии мира за решающую роль, сыгранную им в учреждении Организации Объединенных Наций, ошибся в своей датировке на день и не дает нам никаких розовых или каких еще цветовых деталей в описании тела Черчилля, но фраза «достопочтенный купальщик» и другие выражения президента отмечены самым долговечным Госсекретарем в американской истории.

И для Рузвельта, и для Черчилля рассказывание историй было делом естественным и привычным, вне зависимости от размера аудитории: будь то один слушатель или множество. Развлекая или забавляя других, они становились более человечными и привлекательными. И это могла быть даже одна и та же история. 4 января 1942 года Галифакс написал в дневнике, что он поинтересовался, будет ли полдень 5 января подходящим временем для встречи с премьер-министром. Черчилль уклонился, сославшись на то, что Рузвельт может беседовать с ним в его апартаментах, как это было несколькими днями ранее. Далее Черчилль рассказал Галифаксу, что президент застал его совсем без одежды, и ему пришлось быстро задрапировать себя полотенцем: «Он единственный глава государства, которого я когда-либо принимал в обнаженном виде!»

Для обоих лидеров история становилась тем более интересной, чем чаще ее повторяли. Когда канадский премьер-министр Маккензи Кинг приехал в Белый дом в декабре 1942 года, через год после первого пребывания там Черчилля, Рузвельт, объясняя ему происхождение фразы «Объединенные нации», рассказал, что он «едва мог дождаться утра, чтобы поделиться своей придумкой с Уинстоном», и о том, в каком совершенно необычном виде его принял у себя премьер-министр. «Уинстон крикнул ему из-за закрытой двери “Заходите!”, но в этот момент он принимал ванну. По словам Рузвельта, он вышел через несколько минут совершенно обнаженным. Президент говорит ему: “Уинстон, я придумал: Объединенные нации!”».

Как бы часто Рузвельт ни повторял эту историю, не до конца ясно, в этом ли эпизоде розовотелый главный его герой произнес фразу, которая чаще всего ассоциируется в популярных рассказах с его первым визитом в Белый дом в военное время. В воспоминаниях людей, окружавших Черчилля во время этой поездки, приводится еще несколько памятных моментов, связанных с Черчиллем – любителем принимать ванну дважды в день и его хозяином – главой государства.

Уолтер Генри Томпсон, телохранитель Черчилля в 1920-е годы и в 1939-м вновь призванный на эту роль из отставки еще на шесть лет, вспоминал, что в «первый же вечер в Белом доме» он проверял покои премьер-министра и услышал стук в дверь. Черчилль велел ему открыть, и Томпсон увидел на пороге Рузвельта в инвалидном кресле, который медлил в нерешительности. Опытный инспектор Скотленд-Ярда обернулся и увидел, что Уинстон Черчилль «был абсолютно гол, в одной руке – стакан виски, в другой – сигара». Рузвельт порывался развернуться, но Черчилль настоял (и разговор в итоге длился больше часа), провозгласив: «Как видите, господин президент, мне нечего скрывать».

Указанная Томпсоном дата – «первый же вечер в Белом доме», то есть 22 декабря – выглядит крайне сомнительной. Согласно дневнику управляющего Белым домом, ужин в тот вечер был подан в 8:45, после чего в кабинете президента состоялась встреча с участием нескольких человек, которая продолжалась с 10 до 12:35. И Рузвельт, в соответствии с этим дневником, удалился на покой в 12:50. В тот вечер нет часа, в котором могла бы случиться рассказанная Томпсоном красочная история. Интересно, что Томпсон, опубликовавший четыре тома мемуаров об охране Черчилля, лишь один раз описывает эпизод с обнаженным премьером. Американский журналист и писатель Эрик Ларсон практически слово в слово повторяет эту историю в своей книге о первом годе пребывания Черчилля на посту премьер-министра «Великолепное и подлое: сага о Черчилле». В еще один пересказ подобной истории, на сей раз более близкий к версии Рузвельта, оказался вовлечен другой Томпсон – Чарльз «Томми» Томпсон, офицер британского ВМФ, адъютант и личный помощник Черчилля в годы Второй мировой войны. В основанной на обширных мемуарах Томпсона книге британского историка Джеральда Поула «Война и полковник Уорден» («полковник Уорден» – наиболее часто использовавшееся кодовое имя премьер-министра во время путешествий; также его называли «полковник Кент» и «коммодор авиации Франкленд») приводится не относящееся к конкретному эпизоду описание утреннего омовения премьер-министра, которое «всегда было довольно зрелищным событием»: купальщик уходил под воду и поднимался на поверхность, «пыхтя, как кит». Стоя наготове, камердинер подавал большое полотенце, и закутанный таким образом Черчилль «ходил взад-вперед», диктуя помощнику. Томпсон вспомнил для Поула один случай, когда стенографист Патрик Кинна с «блокнотом и карандашом» в руках записывал произнесенное Черчиллем, и «в ванной комнате появился Рузвельт», чтобы обсудить ключевые фразы и проект документа. В этой версии, источником которой является Кинна, «обнаженный и нисколько не смущенный Черчилль заявляет: “Мне нечего скрывать от президента Соединенных Штатов!”»

Мартин Гилберт, официальный биограф Черчилля, отчасти подтвердил рассказанное Кинной, опубликовав полученное им от стенографиста письмо. В этом послании, датированном 10 октября 1984 года, описывается эпизод, случившийся, по утверждению Кинны, 24 декабря 1941 года, то есть за восемь дней до даты, которую сам Черчилль называл как день, когда появилось словосочетание «Объединенные нации»: «Вдруг президент Рузвельт въехал в спальню и увидел совершенно обнаженного премьер-министра, который ходил по комнате, надиктовывая мне текст. Никогда не теряющий самообладания Черчилль произнес: “Как видите, господин президент, мне нечего от вас скрывать”»

Помощник Черчилля Иэн Джейкоб, скептически относившийся к методам работы Рузвельта и к порядку в его кабинете, описывает еще один эпизод появления обнаженного премьер-министра перед президентом. В то конкретное утро Рузвельт въехал на своем кресле в Розовую спальню и осведомился, не спит ли премьер-министр. Ему сообщили, что Черчилль принимает ванну, и Рузвельт, не моргнув глазом, открыл дверь. «Не обращайте на меня внимания», – сказал президент, пока премьер-министр заворачивался в полотенце, и дверь закрылась».

Во время первого пребывания Черчилля в Белом доме произошел еще один аналогичный эпизод, и он по-своему более драматичен, пусть даже и не столь исторически значим. В своих мемуарах Кокс рассказал, что стоял у входа в картографическую комнату, когда заметил в коридоре президента и Венделла Уилки. Уилки, бизнесмен и бывший демократ, был «темной лошадкой», кандидатом в президенты от республиканцев, которого Рузвельт победил в 1940 году. Хотя дата описываемой встречи не указана, в дневнике служителя Белого дома указано, что это был вторник, 13 января 1942 года, между 10:30 и 11:15 утра. Как обычно, Рузвельт спросил, встал ли Черчилль, и Кокс ответил, что, по его мнению, нет. Тем не менее морской офицер провел их в апартаменты премьер-министра и обнаружил, что тот «стоит посреди комнаты, обнаженный, но нисколько не смущенный, выглядящий, как херувим на картине Боттичелли». Британский лидер совершенно не смутился. «Как я рад вас видеть, – просиял он, протягивая руки. – Прошу простить мой природный облик».

«Природный облик», в котором Черчилль принял действующего президента и его недавнего соперника-республиканца, был, как мы видим, достаточно характерен для премьер-министра во время его пребывания в Белом доме. Эпизоды, когда Рузвельт заходил в апартаменты премьер-министра для разговора и заставал того в несколько неловкие моменты, регулярно происходили и во время последующих визитов. Начальник Кокса и руководитель картографического кабинета в Лондоне капитан Ричард Пим, сопровождавший Черчилля в некоторые его зарубежные поездки, вспоминал, что 12 мая 1943 года, в начале Третьей Вашингтонской конференции, получившей кодовое название «Трезубец», Рузвельт решил справиться, есть ли у его гостя в Белом доме «все необходимое». Открыв дверь в Розовую спальню, он увидел Черчилля выходящим из ванной в поисках полотенца. Смущенный президент извинился, но премьер-министр его успокоил: «Пожалуйста, не беспокойтесь. Англии нечего скрывать от президента Соединенных Штатов».

Джеймс Уэст, в течение двенадцати лет работавший главным управляющим Белого дома, в своих мемуарах «На верхних этажах Белого дома» писал, что его сотрудники «никак не могли примириться с необходимостью видеть Черчилля обнаженным, когда приносили ему бренди. На нем был либо комбинезон, либо ничего. В своей комнате мистер Черчилль большую часть времени в течение дня вообще не носил никакой одежды». В этих свидетельствах есть определенная уморительность, присущая байкам о происходящем в школьных раздевалках, но наряду с юмором в них присутствует и очеловечивающий фактор – общественный деятель, которого застали врасплох в личных покоях, но он не считает случившееся чем-то важным. Рузвельт превратил эту историю в часть своего репертуара рассказов о Белом доме. Интересно, что президент никогда не упоминал ответную реплику Черчилля на придуманное им название Объединенных наций. Действительно ли премьер-министр сказал, что ему «нечего скрывать от президента Соединенных Штатов»? Возможно, это лишь еще одна выдуманная фраза, приписываемая остроумному англичанину.

Человеком, решившимся докопаться до того, что же все-таки во всех этих рассказах правда, а что нет, стал Роберт Шервуд. Лауреат трех Пулитцеровских премий за лучшую драму, Шервуд в годы войны работал у Рузвельта спичрайтером, и это легло в основу его книги «Рузвельт и Гопкинс: глазами очевидца». Шервуд тоже приводит в своей книге эту историю, «многократно» рассказанную Гопкинсом: премьер-министр утверждал, что совершенно не возражает против того, чтобы Рузвельт находился в комнате. Гопкинс цитирует адресованные Рузвельту слова Черчилля: «Премьер-министру Великобритании нечего скрывать от президента Соединенных Штатов».

Известный драматург, работавший спичрайтером президента, со временем превратился в любознательного и въедливого историка Белого дома. «Я спросил Черчилля, соответствует ли эта история действительности, – пишет он. – Он твердо ответил, что это чепуха, что он никогда не принимал президента, не обернувшись по меньшей мере банным полотенцем. И добавил: «И такого заявления я сделать не мог. Президент и сам прекрасно понимал, что это не совсем так».

Был ли Черчилль смущен стоявшими за этим вопросом забавными обстоятельствами? Или же он считал, что утвердительный ответ нарушит тайну частных отношений двух лидеров? Как сказано выше, есть немало свидетельств прямых рассказов об этом самого премьер-министра, в том числе лорду Галифаксу и королю Георгу VI. Но, как бы то ни было, история о том, что Рузвельт, войдя в апартаменты Черчилля, увидел премьер-министра обнаженным, кочует уже по такому множеству книг и статей, что превратилась в неумирающую смешную легенду.

Поразительно и в какой-то степени загадочно, что во всех пересказах истории о «голом премьер-министре» точные слова его предполагаемой реплики выглядят по-разному. В книге «Президентский дом» дочь президента и писательница Маргарет Трумэн утверждала, что Черчилль «мог бы легко претендовать на звание гостя из ада», рассказывая, что Рузвельт однажды застал «премьер-министра в чем мать родила, на что Черчилль лишь задорно ухмыльнулся и сказал: «Видите, господин президент, мне прятать нечего!»

Нечего скрывать. Нечего прятать. Какими бы в точности ни были эти слова, в тот момент, учитывая обстоятельства и способность говорящего к быстрому остроумному ответу, они звучали вполне искренне. Но Кокс в своих мемуарах сопроводил эпизод про «мне нечего скрывать» пространным примечанием, рассказав, что Черчилль во время конференции «Аркадия» утаил-таки от Рузвельта важную военную информацию. Премьер-министр сообщил президенту, что два британских линкора охраняют Суэцкий канал, в то время как на самом деле они были заминированы итальянскими водолазами и затонули за три дня до прибытия Черчилля в США. Рузвельт узнал, что Черчилль ввел его в заблуждение только через несколько дней после конференции и возмущенно спросил все еще занимавшегося обустройством картографического кабинета в Белом доме Кокса: «Как он мог так поступить со мной?» Были ли эти два лидера союзников на самом деле столь близки, как они утверждали, или же просто хотели, чтобы в это поверила общественность?

Имелись у Черчилля и другие секреты. На следующей встрече в Вашингтоне в конце июня 1942 года Рузвельт хотел узнать, были ли британцы причастны к убийству в Праге нацистского лидера Рейнхарда Гейдриха, руководителя гестапо и архитектора Холокоста. В должности рейхспротектора в Богемии и Моравии Гейдрих получил прозвище «пражский мясник». В мае 1942 года по пути в Берлин на встречу с Гитлером его машина подверглась нападению. Он был тяжело ранен и умер через неделю. Джайлс Милтон в своей книге «Министерство неджентльменской войны» пишет, что в ответ на вопрос Рузвельта премьер-министр «подмигнул, но ничего не сказал». Милтон добавляет: «Были некоторые секреты, слишком деликатные, чтобы раскрывать их даже американскому президенту».

Когда утром 13 января Рузвельт и Уилки оказались наедине в Белом доме, вполне возможно, что они подсмеивались над Черчиллем, прежде чем встретиться с ним. Несколькими днями ранее, когда премьер-министр отдыхал во Флориде, он пытался дозвониться до Уилки, с которым познакомился в Лондоне в январе предыдущего года. 20 января 1941 года, в день инаугурации Рузвельта на беспрецедентный третий срок, президент собственноручно написал письмо с прямым приветствием «Дорогой Черчилль», попросив своего бывшего политического оппонента передать его лично в руки. «Уэнделл Уилки передаст вам это – он действительно готов помочь, невзирая на политику». Несмотря на многочисленные разногласия во время первых двух сроков правления Рузвельта, Рузвельт и Уилки были согласны с необходимостью подготовки к войне и оказания помощи Соединенному Королевству. В своем письме Рузвельт процитировал (не совсем точно, по памяти) стихотворение Лонгфелло «Строительство корабля» со словами:

В роли неофициального посланника президента Уилки воплощал в своем лице двухпартийную поддержку британцев, терпевших непрекращающиеся немецкие бомбардировки во время Блица. К сожалению, почти год спустя попытка Черчилля связаться с бизнесменом-политиком по телефону закончилась неловкой осечкой. Он рассказал об этом эпизоде в книге «Великий альянс». Предполагавшийся звонок Уилки с предложением встречи попал по ошибке на телефон Рузвельта. После некоторого замешательства Черчилль признался Рузвельту: «Я не хотел беспокоить вас в этот момент. Я пытался поговорить с Уэнделлом Уилки, но ваша телефонная станция, похоже, допустила ошибку». Расстроенный досадной неудачей, случившейся в самом начале союзнических отношений, Черчилль написал Гопкинсу, чтобы узнать, не обидела ли президента его попытка связаться с Уилки. Гопкинс ответил, что, по его мнению, в их отношениях не произошло никаких изменений, и это очень обрадовало премьер-министра.

Распутывание конфузных событий, связанных с поведением известного общественного деятеля в частной обстановке, может представлять определенные проблемы. Однако исторические ставки возрастают многократно, когда речь заходит о потенциально серьезной медицинской ситуации. Сэр Чарльз Уилсон, который в 1943 году стал лордом Мораном, был личным врачом Черчилля с 1940 года до самой его смерти в 1965 году. В 1966 году Моран опубликовал книгу «Черчилль: Борьба за выживание, 1940–1965», которая стала международным бестселлером благодаря откровенному, а порой и убедительному портрету героя произведения. Однако в то же время эта работа подверглась суровому осуждению со стороны семьи Черчилля и его близких соратников за нарушение врачебной тайны. Помимо тревожных этических вопросов, семья и другие люди оспаривали огласку конкретных случаев, сделанные в книге психологические суждения и использование прямых цитат. Многолетний личный секретарь Черчилля Джон Колвилл говорил, что написавший книгу врач «никогда не был непосредственным свидетелем-участником [значимых событий], а лишь время от времени становился заинтересованным, любопытным зрителем в театральных кулисах». Оливер Литтлтон, занимавший должность министра промышленности и другие важные правительственные посты во время двух премьерств Черчилля, заявил в газете New York Times от 15 июня 1966 года, что считает все приведенные в книге диалоги «подозрительными».

Хотя книга претендует на правдоподобие дневника, возникают сомнения в том, были ли эти записи сделаны непосредственно по следам событий или же оказались сведены воедино впоследствии из заметок и опубликованных работ других авторов. Несмотря на критику, один конкретный инцидент во время первого военного визита Черчилля в Вашингтон заслуживает внимания. Запись врача от 27 декабря 1941 года – свидетельство тревожных сигналов для находящегося под огромным и постоянным стрессом заядлого курильщика. Уилсон пишет, что вечером после выступления в Конгрессе Черчилль с трудом открыл окно в своем душном номере в Белом доме, чтобы проветрить. (Температура в Вашингтоне в тот вечер была едва выше ноля.) Моран приводит объяснение и тревожные вопросы Черчилля: «Мне пришлось приложить немалые усилия, и я сразу заметил, что у меня одышка. У меня была тупая боль в области сердца. Она отдавала в левую руку. Это длилось недолго, но раньше такого не случалось. Что это? Все ли у меня в порядке с сердцем?»

Осмотрев Черчилля с помощью стетоскопа, Моран признал, что «обследование сердца не выявило ничего особенного», но далее отметил, что «симптомы премьер-министра были похожи на коронарную недостаточность. Лечение по учебнику – не менее шести недель в постели». Далее идет несколько фраз о том, насколько рискованно было сообщать миру о том, что Черчилль «недееспособный человек с больным сердцем и неопределенным будущим», и сомнения о целесообразности информирования самого пациента: «Я чувствовал, что последствия объявления о том, что у премьер-министра случился сердечный приступ, могут быть только катастрофическими. Я также знал, какие последствия для человека его творческого темперамента может иметь ощущение, что его сердце поражено. Пострадает его работа. С другой стороны, если бы я ничего не предпринял и у него случился бы другой, более сильный приступ – возможно, со смертельным исходом, – мир, несомненно, счел бы, что я убил его, не настояв на отдыхе». В четырех предложениях Моран дважды употребил слово «приступ», но в разговоре с Черчиллем смягчил свой диагноз, сказав ему: «Ничего серьезного» и «Кровообращение у вас слегка ослаблено». Доктор поклялся «никому ничего не рассказывать».

В следующих двух записях, от 28 и 29 декабря, Моран говорит либо о «сердечном приступе», либо о том, что Черчилль стал «думать о своем сердце». Интересно, что запись от 31 декабря касается не проблем здоровья, а скорее, показавшегося доктору поразительным изменения в поведении Черчилля. Доктор заметил, что тот проявил «безразличие» к премьер-министру Канады Маккензи Кингу в Оттаве – и это после принципиально иного поведения в Вашингтоне, где Черчилль «обхаживал президента в Белом доме. Там премьер-министр и президент, казалось, общались почти весь день, и я впервые видел, чтобы Уинстон довольствовался тем, что слушал».

Что на самом деле произошло тогда с Черчиллем, остается загадкой. Моран намеренно использовал термин «сердечный приступ», и Мартин Гилберт в своей тысячестраничной биографии «Черчилль. Жизнь» заявляет: «Черчилль перенес легкий сердечный приступ». Младшая дочь Черчилля Мэри Черчилль– Соумс в своей биографии матери «Клементина Черчилль» добавляет: «В ночь на 26 декабря Уинстон перенес очень легкий сердечный приступ: настолько легкий, что расписание его работы осталось неизменным, и об этом не было сказано ни слова; но это был показательный знак». Совсем недавно Эндрю Робертс в книге «Черчилль: в ногу с судьбой» опроверг эти диагнозы. Опираясь на исследования, проведенные с конца 1990-х годов, Робертс сообщает: «Современный медицинский анализ позволяет предположить, что у него могло быть растяжение мышц или растяжение костно-хрящевой стенки грудной клетки. Тем не менее это вызывало беспокойство у человека, который все еще верил, что старость его не настигнет».

Даже более загадочным, чем установление достоверного диагноза, представляется собственное воспоминание Черчилля об этом инциденте. В книге «Великий альянс», вышедшей за шестнадцать лет до того, как Моран рассказал об этом событии, мы читаем, что премьер-министр прилетел во Флориду в начале января 1942 года, чтобы пять дней отдохнуть и понежиться на солнце. Бесконечные встречи и совещания в Белом доме и другие обязательства сделали, по его словам, «этот период в Вашингтоне не просто напряженным и трудоемким, но даже изнурительным». Черчилль пишет, что уехал из Вашингтона 4 января, и поясняет: «Накануне моего отъезда кондиционер в моей комнате в Белом доме временно вышел из строя, жара стала гнетущей, и при попытке открыть окно я слегка напряг сердце, что вызвало неприятные ощущения, которые продолжались несколько дней. Однако сэр Чарльз Уилсон, мой медицинский советник, решил, что путешествие на юг не следует откладывать». На протяжении следующих нескольких страниц Черчилль рассказывает о том, что он делал во Флориде «в полном уединении», ни разу больше не упомянув, что же, по его мнению, произошло вечером 3 января.

Так кто же более точен в датировке этого события: врач или его пациент? Случился ли приступ после стресса, вызванного речью перед Конгрессом 26 декабря, или позже, 3 января, после стремительной поездки в Канаду, включавшей еще одно важное выступление? Согласно календарю Рузвельта, они с Черчиллем встречались как минимум дважды 3 января и трижды 4 января, когда Черчилль улетал во Флориду. 4 января Рузвельт, Черчилль и Гопкинс ужинали в кабинете президента. Ужин начался в 8 часов, а следующая запись гласит, что Рузвельт «ушел на покой» в полночь. То есть Черчилль не мог покинуть Белый дом до 5 января. Он, безусловно, ошибся в дате своего отъезда. Затем, если обратиться к календарю Рузвельта за 26 декабря, он встречался с Черчиллем в течение нескольких часов до позднего вечера после возвращения премьер-министра в Белый дом из Капитолия. На следующий день Черчилль принял участие в шести встречах, а также в обеде и ужине – все это началось в полдень и продолжалось до вечера. Как и в случае с историей о премьер-министре, разгуливавшем по своим апартаментам в Белом доме, когда ему «нечего было скрывать», точные детали неуловимы и не поддаются достоверному объяснению. Справедливо заключить, что шесть томов «Второй мировой войны» – это история, в которой факты время от времени перемежаются исторически неточными воспоминаниями.

Логично предположить, что проблемы с сердцем, что бы они на самом деле собой ни представляли, случились 26 декабря. Во время краткого визита в Вашингтон в конце декабря 1941 года канадский премьер-министр Кинг записал в дневнике 27 декабря, что, по его мнению, Рузвельт выглядел «очень усталым». Он добавил: «Ч. [Черчилль] начинает выглядеть вялым и усталым. Невозможно удержаться от мысли о том, насколько ужасно, что судьба мира находится в руках двух человек, с каждым из которых в любой момент может случиться все, что угодно». Как и с неспособностью Рузвельта ходить, которую с помощью самых разнообразных изощренных уловок скрывали от общественности, Черчилль держал вопросы здоровья в тайне в течение обоих своих сроков пребывания на посту премьер-министра. В данном случае цензура военного времени помогала обоим лидерам представить себя так, как они хотели. Однако вблизи, как отмечает Кинг, они выглядели уже совершенно иначе.

В книге Морана есть запись от 1 января 1942 года. Следующая запись датирована уже 5 января, а в качестве места записи указана Флорида. Болезнь и истощение, которыми Черчилль объяснял поездку, медицинским советником премьер-министра в качестве оправдания для отъезда из Белого дома даже не упоминаются. Вместо этого он приводит более убедительные для политика, стремящегося укрепить жизненно важные союзнические отношения, причины. «Премьер-министр решил приехать сюда, – пишет Моран, – потому что не хотел злоупотреблять гостеприимством президента, который любит уезжать на выходные в Гайд-парк. Это был продуманный шаг, чтобы дать Белому дому передышку, и мы видим Уинстона в новой роли». И, скажите на милость, как Черчилль выглядел в этой «новой роли»? Его врач дает следующее описание: «Голубой океан настолько теплый, что Уинстон греется, наполовину погрузившись в воду, как бегемот в болоте». Инспектор Томпсон, которому премьер-министр сообщил, что купальный костюм ему не нужен, ярко описал своего подопечного: «Он загорал нагишом. Выглядел он как огромный, слегка перекормленный младенец, со счастливой улыбкой отдающийся природе». Когда телохранитель предупредил, что люди с биноклями могут увидеть гостя в чем мать родила, ему было сказано: «Если им так интересно, они сами виноваты в том, что видят». Где бы ни был Черчилль – в своей Розовой спальне или на уединенном флоридском пляже, – он считал, что находится вдали от посторонних взглядов и может вести себя совершенно естественно, так, как ему хочется.

Хотя Моран и другие спутники Черчилля в его поездке на конференцию «Аркадия» называют главным мотивом пятидневной интерлюдии под флоридским солнцем необходимость дать возможность Рузвельту передохнуть, пресс собственных государственных обязанностей президента вместе с требованиями военного планирования перегружал его и без того сверхплотный график. Рузвельту требовалось время для подготовки ежегодного обращения «О положении дел в стране», с которым он должен был выступить перед Конгрессом 6 января, а кроме того, он хотел провести несколько дней в своем загородном доме Гайд-парк – впервые с тех пор, как он ездил туда на четыре дня в начале ноября, еще более чем за месяц до нападения на Перл-Харбор. Визит Черчилля тоже сказался на содержании обращения «О положении дел в стране». В конце выступления – после семи упоминаний «Объединенных наций» – Рузвельт посвятил Черчиллю два абзаца, сказав в одном из них: «Мы с мистером Черчиллем понимаем друг друга, наши мотивы и цели. В течение последних двух недель мы вместе решали основные военные и экономические проблемы этой величайшей мировой войны». Не уточняя, когда именно вернется его гость, он оставил открытой возможность новых встреч «в ближайшие дни».

В то время, когда президент выступал с обращением «О положении дел в стране», его единственный в своем роде, делящий с ним крышу Белого дома, помощник Гарри Гопкинс по приглашению посла СССР в Вашингтоне Максима Литвинова обедал в советском посольстве. С проницательностью и, возможно, с излишней для сталинского ставленника откровенностью посол «выразил мнение, что Черчилль – отличный премьер-министр военного времени, но после окончания войны может оказаться далеко не столь полезен». Литвинов предсказал, что Рузвельт «будет доминирующей фигурой за столом переговоров о мире», добавив, что президент «лучше всех из ныне живущих людей разбирается в мировых экономических и политических проблемах».