Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов: читать начало книги онлайн

Глава 3

«Передвижной цирк Уинстона»

В течение одиннадцати месяцев, с июня 1942-го по май 1943 года, удача в войне была решительно на стороне союзников – настолько, что третья встреча Черчилля в Белом доме приобрела черты уже чуть ли не празднования скорой победы. Вместо недельного, предельно скрытного визита с горсткой помощников годом ранее, начавшийся 11 мая шестнадцатидневный саммит широко освещался на первых полосах газет, и Черчилль прибыл в сопровождении свиты из 150 военных советников и помощников, а в Белом доме к ним присоединились еще шестеро постоянно находившихся в Вашингтоне британцев. Британский посол в США лорд Галифакс в секретном дневнике не без издевки и со свойственной ему язвительностью писал о «передвижном цирке Уинстона», демонстрировавшем «забавную форму мании величия со стороны Уинстона».

Что побудило премьер-министра на столь откровенную публичность? К чему была эта показная грандиозность? После поражений и неудач на протяжении большей части 1942 года, включая падение Тобрука в июне и фиаско рейда на Дьеп во Франции в августе, в ходе которого более половины канадского, британского и американского десанта численностью 6100 человек погибли, были ранены или попали в плен, союзники одержали значительные победы во втором сражении под Эль-Аламейном в Египте в конце октября – начале ноября, а также в операции «Факел» в Северной Африке в ноябре того же года. Оглядываясь на то время, Черчилль не без хвастовства писал: «Можно, наверное, сказать: до Эль-Аламейна у нас не было побед. После Аламейна у нас не было поражений». 10 ноября на обеде в резиденции лондонского мэра Мэншн-хаус премьер-министр провозгласил: «Это еще не конец. Это даже не начало конца. Но это, возможно, конец начала». На следующий день в Палате общин он заявил: «Историки смогут объяснить Тобрук. Восьмая армия за него отомстила».

Торжествуя победу в пустыне, достигнутую в немалой степени благодаря доставленным из Америки после Тобрука тремстам танкам, Черчилль назвал «эту битву за Египет» лишь одним из аспектов скоординированного плана союзников в западной части Средиземноморья. Он имел в виду операцию «Факел» – вторжение англо-американских войск в Северную Африку под командованием генерала Эйзенхауэра – первое крупное наступление США на европейско-североафриканском театре войны. В своей речи 10 ноября премьер-министр не преминул разделить заслуги с американцами, отметив: «Президент Соединенных Штатов, Главнокомандующий вооруженными силами Америки, является автором этого могущественного начинания, и во всем этом я был его активным и страстным лейтенантом». Обозначив себя в роли младшего офицера, Черчилль сознательно и не без иронии понизил свой статус – на самом деле четвертью века ранее он во время Первой мировой войны был в звании подполковника. Но при всей своей мании величия, он прекрасно отдавал себе отчет, какое место он занимает в иерархии руководства Объединенными Нациями.

За девять дней до того, как Рузвельт встречал поезд из Нью-Йорка, доставивший в Вашингтон Черчилля и его свиту после трансатлантического путешествия на Queen Mary, премьер-министр отправил Гарри Гопкинсу «особо секретную» телеграмму с предложением остановиться в британском посольстве из-за ряда внутренних проблем, которыми был занят Рузвельт, – кроме повседневных военных забот на него свалились еще забастовки шахтеров. Кроме проблем размещения Черчилль затронул в телеграмме вопрос, обосновывавший необходимость проведения полномасштабной конференции. В его изложении это звучало как предупредительный сигнал: «Я осознаю, что существуют серьезные внутренние расхождения, которые, если их не устранить, приведут к значительным трудностям и ослаблению наших действий летом и осенью. Эти трудности мы должны преодолеть». Премьер-министр, казалось, начал ощущать ослабление единства союзников и своего влияния на общую стратегию войны.

Хотя телеграмма Черчилля была адресована Гопкинсу, ответ через несколько часов пришел от самого президента, который писал, что «с удовольствием» ждет предстоящий визит премьер-министра: «Я полностью с вами согласен – у нас есть важнейшие вопросы, которые мы должны обсудить, и чем скорее, тем лучше». А в конце Рузвельт приписал: «Конечно же я хочу, чтобы вы остановились у меня». Несмотря на наличие построенного на другой стороне улицы по инициативе Элеоноры Рузвельт гостевого дома Блэр-хаус, британский лидер вновь поселился в Белом доме после длительного морского путешествия, в части которого его сопровождал эскорт из десяти американских военных кораблей. Опасность, как с моря, так и с воздуха, оставалась еще вполне реальной.

На протяжении всего саммита, для которого Черчилль придумал название «Конференция “Трезубец”», пока они с президентом на публичных мероприятиях продвигали свое общее дело, Объединенный комитет начальников штабов за кулисами энергично обсуждал военную стратегию, используемую тактику и места дислокации боевых ресурсов. Намеревались ли Соединенные Штаты переключиться на Тихоокеанский бассейн, чтобы вести борьбу с японцами, вместо того чтобы сосредоточиться на победе над Германией? Возможно ли проведение высадки через Ла-Манш в течение следующего года? Существуют ли в Европе другие точки атаки для создания давно обсуждаемого и откладываемого второго фронта против оси в Европе? Ответы на эти и многие другие вопросы занимали главнокомандующих и их штабы в течение двух недель, пока союзники спорили и ссорились между собой, пытаясь прийти к согласию относительно своих дальнейших действий и конечных целей.

Как и во время первого визита, в поездке в Вашингтон Черчилля сопровождал Аверелл Гарриман. Как и в прошлый раз, он записывал все свои разговоры с премьер-министром. За ужином 6 мая речь зашла о безопасности корабля, хотя к этому времени Queen Mary уже сопровождали авианосец, два крейсера, четыре эсминца и гидросамолет в воздухе. По всему кораблю были расклеены плакаты на голландском языке. Они должны были ввести противника в заблуждение, уверив его в том, что главный пассажир здесь – королева Нидерландов Вильгельмина, а не британский премьер, придерживавшийся принципа: «Чем больше сказок, тем больше безопасность». В разговоре Черчилль поведал Гарриману о своих планах в случае нападения германской подлодки. Он уже распорядился установить на своей спасательной шлюпке пулемет и хвастливо заявлял: «Живым я им не дамся. Лучший способ умереть – в бою с врагом». Когда Гарриман признался, что разговоры о возможной атаке его тревожат, Черчилль ответил: «Садитесь ко мне в шлюпку, получите удовольствие».

В ходе плавания Черчилль подготовил свой очередной подробный документ, на сей раз озаглавленный «О регионе Индии и Дальнего Востока». Один из разделов был одновременно стратегическим и личным: он признавал необходимость «разработать долгосрочный план разгрома Японии», но лишь в контексте «первостепенной борьбы с Гитлером». Хотя Соединенные Штаты вступили в войну после нападения Японии, премьер-министр не хотел, чтобы кто бы то ни было упустил из виду «первостепенную борьбу», приоритет которой и он, и Рузвельт продолжали подтверждать с момента встречи в заливе Пласеншия у берегов Ньюфаундленда в августе 1941 года.

Рузвельт встретил Черчилля у поезда вечером 11 мая, и они сразу отправились в Белый дом. Розовая спальня на третьем этаже уже в третий раз ждала своего знаменитого постояльца, и два лидера вернулись к своему привычному вашингтонскому распорядку. Обедали и ужинали они по большей части вместе; встречи происходили поздним утром (премьер-министр вставал обычно сильно позже восхода солнца) и ближе к вечеру (после обязательного ежедневного послеобеденного сна Черчилля). Ну и, конечно, регулярно подолгу засиживались после ужина: по записям в календаре Рузвельта, до 1:25 14 мая, 12:45 18 мая, 1:25 19 мая, 1:20 20 мая, 2:00 24 мая, 1:55 25 мая и 1:50 26 мая. На следующий день после отъезда Черчилля, 26 мая, Рузвельт отправился в Гайд-парк восстанавливаться от своего гостя-полуночника. Это тоже стало обычной практикой президента.

В первый же день пребывания премьер-министра в Вашингтоне (12 мая) в Белом доме прошло растянувшееся на четыре с половиной часа заседание Объединенного комитета начальников штабов с участием Рузвельта и Черчилля. На этой первой из шести встреч с участием двенадцати человек говорили почти исключительно президент и премьер-министр. В своих выступлениях перед военными советниками высшего уровня, к которым с американской стороны присоединился и Гопкинс, они шли параллельным курсом. Если Черчилль постоянно ставил вопросы – их он перед встречей надиктовал своему секретарю тринадцать, – то Рузвельт деловито оценивал состояние боевых действий, которые ведут Объединенные Нации. И хотя Черчилль заявил, что они обладают «авторитетом и престижем победы», он, как и Рузвельт, прекрасно отдавал себе отчет в том, какой долгий путь еще предстоит пройти союзникам для достижения конечной цели.

В записях, сделанных им после совещания 12 мая, начальник личного штаба Рузвельта адмирал Уильям Леги писал, что Черчилль «привел убедительные аргументы о необходимости в течение 1943 года значительных усилий по выведению Италии из войны», но в то же время утверждал, что вторжение через Ла-Манш не может произойти весной 1944 года. Рузвельт не согласился и выступил за то, чтобы союзники начали операцию до начала или в течение 1944 года. С первых встреч с Черчиллем после Перл-Харбора Рузвельт наметил именно 1944 год как год крупных операций. Президент, по словам Леги, «выразил решимость сосредоточить наши военные усилия на уничтожении нацистской военной мощи, прежде чем вступать в какие-либо сопутствующие кампании и прежде чем направить основные усилия против Японии». Напряженность между точками зрения двух лидеров на стратегию войны оживляла дискуссии сторон в течение следующих нескольких дней – премьер-министр и президент придерживались каждый своей позиции, подкрепляя их собственным, зачастую отличающимся от другого, видением.

Эта начальная перепалка помогла сформировать повестку дня конференций Объединенного комитета начальников штабов, а также определить приоритеты различных операций и места будущих боевых действий. Получив общее направление, военные отправились по своим отдельным заседаниям для продолжительных дебатов. Премьер-министр и президент получали отчеты о ходе дискуссий, но в основном придерживались своих собственных свободных от споров графиков. Политики до мозга костей, они смотрели на мир, даже втянутый в глобальную войну, именно с этой выигрышной позиции.

Как и в ходе предыдущих визитов, метод ведения дел двумя лидерами часто становился объектом критики со стороны их сотрудников. Накануне прибытия Черчилля американский военный министр Генри Стимсон разговаривал с начальником штаба американской армии генералом Джорджем Маршаллом о подготовительной встрече накануне конференции «Трезубец» с участием Рузвельта и Объединенного комитета начальников штабов. Маршалл сказал ему, что Верховный главнокомандующий «согласен» со своими военными о положениях «американской политики», которые следует продвигать в ходе конференции. Стимсон, однако, не был уверен, что президент останется тверд в проведении этой политики. «Боюсь, что нас ждет повторение уже знакомой истории, – беспокоился Стимсон. – Человек из Лондона приедет с программой дальнейшего продвижения в Средиземноморье, сумеет убедить шефа, и все тщательно разработанное нашим штабом планирование будет перечеркнуто». Чары «человека из Лондона» были хорошо известны окружению президента, и в различные моменты 1943 года эмоциональная связь между Рузвельтом и Черчиллем была столь же крепка, – если не крепче, – чем в любой другой момент их рабочих отношений. Они, не задумываясь, высказывали друг другу свои мысли и мнения.

Так, например, на конференции в Касабланке, проходившей в течение десяти дней в январе того года и ставшей последней встречей премьер-министра и президента перед конференцией «Трезубец» в мае, Черчилль отказался присутствовать при вылете самолета Рузвельта из Марокко. По словам вице-консула США в Марракеше Кеннета Пендара, Черчилль сказал ему: «И не говорите мне, когда он будет отправляться. Я слишком из-за этого нервничаю. Если с этим человеком что-нибудь случится, я этого не переживу. Он для меня настоящий друг, он видит дальше, чем кто бы то ни было еще, это величайший человек из всех, кого я когда-либо встречал». Сам бесстрашно совершающий в ходе войны перелеты в Вашингтон, Москву и многие другие места, Черчилль испытывал тревогу и даже страх за президента, с которым он познакомился только в 1941 году.

Тогда же в Северной Африке и Рузвельт выразил откровенное восхищение и уважение к своему партнеру. При посещении места боевых действий в Тунисе, незадолго до саммита «Большой тройки» Рузвельта, Черчилля и Сталина в Тегеране в ноябре 1943 года, он беседовал один на один с генералом Эйзенхауэром. Высказав командующему свое «разочарование» тем, что операция «Факел» началась только после промежуточных выборов, президент упомянул несколько «случаев разногласий с г-ном Черчиллем, но искренне и почти эмоционально сказал: „Ни у кого не может быть лучшего или более крепкого союзника, чем этот старый тори!“» Либеральный Рузвельт называет Черчилля «старым тори», но в его словах также слышится и восхищение.

Со временем, особенно с конца 1943 года, разногласия между Рузвельтом и Черчиллем усилились, и отношения между ними изменились. Но внешне, на публике, во время третьего визита Черчилля в Белый дом были видны только задорная улыбка президента и пальцы премьер-министра, поднятые вверх буквой V. Трения, существовавшие между двумя лидерами, оставались за закрытыми дверями. Классическая фраза Роберта Шервуда о «скрытом за густой чащей внутреннем мире» Рузвельта была метафорой внешней маски, под которой прятались его подлинные мысли и чувства.

Во время предыдущего визита Черчилля в Белый дом вместе с ним там гостил король Югославии Пётр. В мае, во время конференции «Трезубец», когда Черчилль обосновался в Розовой спальне, в других помещениях Белого дома останавливались, хоть и на более короткий срок, президент Чехословакии Эдуард Бенеш и премьер-министр Канады Маккензи Кинг. Ранее в мае гостями были мадам Чан Кайши, жена китайского генералиссимуса и президента, и президент Боливии Энрике Пеньяранда. Часто наезжала и склонная флиртовать любимица Рузвельта норвежская кронпринцесса Марта, отправившаяся с президентом в Гайд-парк после отъезда Черчилля.

На состоявшейся в 11 утра 13 мая встрече в кабинете Белого дома Черчилль, Рузвельт и Бенеш обсуждали будущее Германии и судьбу военных преступников. Затем президент и премьер-министр обедали и ужинали вместе, после чего к 11 вечера вернулись в кабинет на совещание с Гопкинсом и Гарриманом. Однако, как это было характерно для пребывания Черчилля в Белом доме, в правительственных документах США значится, что «официальная стенограмма этой встречи не обнаружена». Такая или подобная ей формулировка встречается 24 раза на протяжении 197 страниц «Материалов конференции». Согласно календарю президента, эта конкретная встреча продолжалась до 1:25, но ни слова о ее содержании в календаре нет.

Пока генералы и военные советники с обеих сторон обсуждали стратегию и планы союзников, Черчилль с Рузвельтом выполняли свои публичные обязанности. Утром 14 мая, когда Рузвельт проводил первую из четырех пресс-конференций во время конференции «Трезубец», Черчилль начал готовить текст о героизме британских добровольческих Отрядов местной самообороны, приуроченный к третьей годовщине их создания. Назначенное на 12:30 выступление его с этой речью прямо из Белого дома должно было транслироваться по радио в Британии, Соединенных Штатах и других странах.

Была, однако, одна проблема. В 10:45 текста речи у него еще не было, и он едва начал собираться с мыслями. Элизабет Лейтон Нел, преданный секретарь Черчилля и единственная женщина в его многочисленной свите на конференции, позднее описала состояние своего шефа, который, лежа в постели, лихорадочно перебирал бумаги в ожидании прихода музы: «И вдруг он начал диктовать, мы [Нел и еще один стенографист] записывали по очереди». Закончили они уже после полудня, и за пять минут до эфира Черчилль помчался из Розовой спальни к установленным и уже включенным микрофонам.

Пятнадцатиминутная речь, полный текст которой опубликовали некоторые газеты в Британии и в США, стала первым комментарием хода конференции «Трезубец» из уст одного из главных ее участников. Рузвельт на своей пресс-конференции в то утро уклонился от ответа на прямой вопрос о саммите, сказав: «Пока нет никаких, никаких новостей, потому что совещания наши продолжаются. И не думаю, что мы сможем вам сказать что-то определенное практически до окончания визита». Черчилль же, не вдаваясь в подробности, пытался вселить в своих слушателей уверенность и вдохновение: «Это великие дни; они похожи на дни времен лорда Чатема [Уильям Питт-старший, британский военный министр времен Семилетней войны], о которых говорили, что нужно вставать рано утром, чтобы не пропустить новости о победе». Премьер-министр продолжал говорить в общих, но стратегических терминах, передавая мысль о необходимости подготовки и о том, что «нехорошо иметь только один намечаемый марш; марш за маршем должны быть спланированы так далеко, как только может видеть человеческий глаз». Хоть и составленная наспех, речь послужила своей цели, и в конце ее прозвучало обещание «смертельной схватки на континенте». Но в какой момент? После какого «марша»? Сказать никто не осмеливался.

Секретностью было пронизано и полученное Черчиллем в тот же день загадочное сообщение: «Нужные люди заглотили фарш, леску и грузило, и, судя по имеющейся информации, они начинают действовать в соответствии с ними». Операция «Мясной фарш» (Mincemeat), одна из самых смелых и тщательно продуманных акций по дезинформации времен войны, состояла в том, что к мертвому телу, замаскированному под труп королевского морского пехотинца, были приложены фальшивые документы. В документах, обнаруженных на трупе на побережье Испании, описывалось вторжение союзников в Грецию, Сардинию и на Балканы с целью отвлечь силы оси от намеченной цели – Сицилии. Нацистское командование, проинформированное симпатизирующими им испанцами, поверило в дезинформацию вымышленного «майора Мартина» и направило несколько дивизий в сторону от Сицилии, куда на самом деле направлялись войска союзников. В результате начавшееся в июле 1943 года вторжение на Сицилию стало полной неожиданностью для обороняющих остров нацистов. Черчилль всегда поощрял такое нестандартное, «штопорное», как он выражался, мышление, и эта разведывательная хитрость сработала как нельзя лучше. Прошло десятилетие, прежде чем обман и его последствия стали широко известны.

После того как Черчилль и Рузвельт выступили со своими туманными заявлениями, в эту же пятницу они оба председательствовали на очередном заседании Объединенного комитета начальников штабов, где обсуждались военные действия в Индии, Бирме и Китае. Рузвельт решительно выступал за помощь Китаю в борьбе с японцами – позиция, которую премьер-министр не так уж горячо поддерживал. Черчилль был менее склонен направлять туда силы и средства, что заставило генерал-лейтенанта Джозефа Стилуэлла, командующего американскими войсками в Китае, Бирме и Индии, заявить, что китайцы с подозрением относятся к британцам. Черчиллю не понравилось, что такое мнение было озвучено, и он не считал это обвинение справедливым. Стилуэлл, которого называли «уксусным Джо» за его резкий характер и нелюбовь к коллективным решениям, не отступал, настаивая на увеличении ежемесячных поставок в Китай.

Выведенный из себя Черчилль не сдавался и выступил против «необоснованных подозрений китайцев». Двухчасовая встреча закончилась откровенным противостоянием между американцами и британцами и просьбой к военным советникам разработать планы помощи китайцам. Чтобы опровергнуть обвинения Стилуэлла, Черчилль дал понять, что британские войска «совершенно готовы сражаться в истинном братстве со своими союзниками». Генерал Алан Брук в своей дневниковой записи напрямую выступил против Стилуэлла, назвав его «маленьким человеком, не имеющим никакого представления о стратегии». Начальник Имперского Генерального штаба впоследствии только укрепился в своем мнении, охарактеризовав Стилуэлла как «китайского лингвиста с небольшими военными знаниями и отсутствием каких-либо стратегических способностей. Его худшей проблемой, однако, была его глубоко укорененная ненависть ко всему британскому!» Иллюзия «подлинного братства» англоязычных союзников во время конференции «Трезубец» неоднократно подвергалась испытаниям.

Следующие пять дней Черчилль и Рузвельт держались в стороне от очередного совместного заседания своих упрямых советников, обсуждая менее спорные темы и ведя разговоры друг с другом. После бурной встречи в пятницу они оба пошли другим путем, избегая военных советов в Белом доме.

На сей раз вместо уикенда в Гайд-парке, откуда начинался предыдущий визит Черчилля в Америку, президент решил отвезти премьер-министра в свое новое тайное прибежище в горном парке Катоктин в штате Мэриленд. Рузвельт назвал его Шангри-Ла – в честь мифического рая в Гималаях, описанного в вышедшем в 1933 году популярном романе Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт». Позднее Дуайт Эйзенхауэр переименовал эту загородную президентскую резиденцию в Кэмп-Дэвид – в честь своего отца и внука. Черчилль стал первым высокопоставленным иностранным гостем в Шангри-Ла. Рузвельт же, по данным Национальной парковой службы, в 1942–1943 году приезжал девятнадцать раз, проведя здесь в общей сложности шестьдесят четыре дня.

Вертолетов еще не было, и расстояние в 65 миль на северо-запад от столицы преодолели в бронированном лимузине. В дороге, как вспоминал Черчилль, у него произошла небольшая перепалка с Элеонорой Рузвельт на тему – всего-навсего – кому где сидеть в машине. Миссис Рузвельт выбрала для себя узкое тесное сиденье впереди, предоставив Черчиллю место сзади рядом с президентом. «Ну уж нет! – возразил Черчилль. – Я этого не позволю! Британская империя вступает в действие». Он настоял на своем и заставил Первую леди сесть рядом с мужем. Олицетворение себя со всей империей было не так уж характерно для Черчилля, но здесь такой шуткой – не без подтекста – он, видимо, хотел утвердить себя в зачастую непростых отношениях с Первой леди Америки. Их конфликты могли касаться как существенных, так и малозначимых вопросов, но за словами об этикете или протоколе иногда крылись более глубокие разногласия, в том числе отношение каждого из них к статусу Британии как колониальной империи.

Дорога в Шангри-Ла дала Черчиллю возможность прихвастнуть своим знанием легенд и преданий, связанных с историей Гражданской войны в Америке. Город Фредерик в штате Мэриленд, через который они проезжали, стал местом боев армий Севера и Юга и был увековечен в стихотворении «Барбара Фритчи» поэта Джона Гринлифа Уиттьера. По легенде, воспроизведенной Уиттьером в стихах, «мятежная орда» проходила однажды через город и увидела развевающийся над домом девяностолетней старушки звездно-полосатый флаг. Один из солдат генерала армии южан Джонатана Стоунуолла Джексона выстрелил.

Черчилль расспросил своих спутников о легендарном доме и даже прочел стихотворение наизусть. В мемуарах он пишет, что никто в машине не поправил перевранные им строчки. Невероятно, но, даже цитируя стихотворение в «Повороте судьбы», он вновь переврал эти строчки, хотя в процессе написания мог легко свериться с оригиналом Уиттьера.