Сопровождавший премьер-министра его личный помощник Чарльз Томпсон написал, что, по словам Черчилля, он «в последний раз читал это стихотворение по меньшей мере лет сорок назад». Даже со всеми ошибками такое исполнение было, как написал Томпсон, «совершенно невероятным… Гарри Гопкинс несколько дней только об этом и говорил. Память у мистера Черчилля была феноменальная». Однако эта «феноменальная» память, пусть даже и с ошибками воспроизведшая давно всеми забытое стихотворение, не позволила ему – как мы уже писали – запомнить свои первые встречи с Рузвельтом и Эйзенхауэром.
Вспомнившееся так кстати патриотическое стихотворение позволило Черчиллю развить тему Гражданской войны. Он заговорил о двух выдающихся генералах Конфедерации, Стоунуолле Джексоне и Роберте Э. Ли – «двух самых благородных людях, когда-либо рожденных на американской земле». Ли, в частности, очаровал Черчилля давно и настолько, что еще в 1930 году он написал для американского журнала Scribner's повествование в жанре альтернативной истории с претенциозным названием «Если бы Ли не выиграл битву при Геттисберге». В этом сказочном сочинении описывалось, как гипотетическая победа Ли привела к обретению «Конфедеративными Штатами» независимости и беспокойному сосуществованию с «Союзом». Далее в причудливом сценарии описывалось, как «две Америки» объединились с Британией, чтобы предотвратить Первую мировую войну. При всей причудливости сценария, искреннее восхищение генералом Ли со стороны Черчилля было очевидным; он говорил, что этот уроженец Вирджинии был «почти уникальным примером сочетания разных качеств – он достиг высочайшего совершенства и как генерал, и как государственный деятель». Спустя годы после публикации этого текста Черчилль вернулся к Ли, восхвалив его в озаглавленном «Великие демократии» четвертом томе своей «Истории англоязычных народов».
Пребывание в Шангри-Ла для обоих лидеров было скорее отдыхом. Рузвельт немало времени уделил своей драгоценной коллекции марок, которая заменяла ему путешествия по миру и была способом его изучения. Они даже попробовали ловить рыбу, усевшись с удочками на берегу одного из водоемов большого, площадью 50 гектаров, поместья.
Пока они вдали от посторонних глаз наслаждались свежим весенним воздухом в горах Мэриленда – на фотографии рыбалки совершенно не по-спортивному одетый Черчилль запечатлен в длинном пальто и широкополой шляпе, – газеты полосу за полосой своих толстых субботних и воскресных выпусков уделяли саммиту и его предполагаемым последствиям. Перед прессой, однако, возникло серьезное препятствие. Журналисты по-прежнему оставались в полном неведении относительно содержания переговоров, в особенности того, что касалось различия в подходах к политике и планированию. 16 мая в разделе «Обзор новостей недели» New York Times поместила пять совместных фотографий Черчилля и Рузвельта – по одной с каждой их встречи начиная с 1941 года, основное место было отдано самым последним снимкам. В главном материале о конференции Артур Крок, к тому времени уже дважды лауреат Пулитцеровской премии и главный вашингтонский корреспондент газеты, в первом же абзаце написал, что для премьер-министра «важнейшим делом является война, и именно о войне они говорят с президентом». Понимая, насколько неопределенно это звучит, несколькими абзацами ниже Крок признается: «За пределами в высшей степени конфиденциального ближнего круга, в котором проходят переговоры между президентом и премьер-министром, о подробностях их никто ничего не знает». Но, даже не имея инсайдерской информации, Крок сумел написать семь абзацев догадок и предположений. В какой-то момент он признал, что «в настоящее время Тихоокеанский театр отходит на второй план в общей картине войны» – признание, весьма благоприятное для британцев, решительно настаивающих на приоритете германского фронта.
В тот же день на редакционной странице лондонской Times Черчилль был представлен в шутливой, ироничной манере. По сравнению с предыдущим визитом ночь перестала быть такой мрачной, а солнечный свет и более радужные перспективы способствовали радостному настроению. Колонка «Topics of the Times» начиналась с легкомысленного вопроса: «Может ли быть так, что Уинстон Черчилль приехал в Вашингтон главным образом ради самой поездки?» Военные тревоги меркнут, когда поездка протяженностью почти четыре тысячи миль описывается как нечто забавное для «грузного, чтобы не сказать толстого премьер-министра». При таком взгляде Черчилль с его энергией и мужеством оказывается в центре стратегических действий: «Он летит в Каир, чтобы спланировать конец Роммеля. Он летит в Москву, чтобы внести свою лепту в планирование окончания Сталинградской битвы. Он пересекает Атлантику, чтобы спланировать еще бог весть что». Фраза «бог весть что» была остроумно завуалированным признанием журналистов о том, что настоящие новости о конференции им неведомы, и им теперь для оживления своих комментариев приходится вставлять в них шуточки о телосложении премьер-министра.
Интересно, что в том же воскресном номере было помещено рекламное объявление на всю полосу, вынуждающее читателей задуматься. Статьям и подробным картам предшествовал набранный заглавными буквами и жирным шрифтом огромный заголовок:
Чуть ниже другой, набранный шрифтом поменьше заголовок гласил:
Оплатил размещение этого объявления «Комитет за создание еврейского легиона», в нем содержались слова Черчилля о том, что палестинцы должны стать «Еврейской нацией», а самому премьер-министру воздавалось должное как «несокрушимому борцу» и вдохновителю «доблестного британского народа». Рузвельт к тому времени уже знал о зверствах нацистов по отношению к европейским евреям, но не спешил отвечать на призывы об оказании помощи. В акции этой содержалась скрытая критика президента – быть может, другой мировой лидер сумеет помочь – и обширная информация о гуманитарной катастрофе, раковой опухолью расползавшейся по континенту.
За недостатком настоящих новостей, пока лидеры отдыхали вдали от столицы, журналисты обратились к сюжетам, имеющим хоть какое-то, пусть и отдаленное, отношение к саммиту. Вашингтонская Sunday Star опубликовала очерк о Филлис Мойр, секретаре Черчилля во время его лекционного турне по США в 1932 году, написавшей почти десять лет спустя широко разрекламированные мемуары об этой поездке. В интервью журналисту газеты она не скрывала своего восхищения Черчиллем: «Для него не существует часов»; «Его ум переполняют идеи»; «Он самый трудолюбивый работник, которого я когда-либо видела»; «Он слушает свои собственные слова, как композитор музыку». Полноватый гость США вырастал в ее описании в величественную фигуру.
И объявление в New York Times, и интервью с Мойр – каждое по-своему – отражали то огромное внимание и любопытство, которые американцы испытывали к Черчиллю спустя три года после начала войны. Выражаясь газетным жаргоном, он был «интересный материал», и читателя привлекало к нему то самое человеческое измерение, которое он так любил подчеркивать в своей личности. Нахождение «на вершине Соединенных Штатов» ставило его в центр внимания всего мира, и он это знал.
Несмотря на весь интерес прессы к Черчиллю, место пребывания двух лидеров в тот уикенд держалось в тайне, и публично произнесенные Элеонорой Рузвельт слова об этой поездке вскоре после ее завершения вызвали неудовольствие, если не тревогу Секретной службы. Выступая в Городском колледже Нью-Йорка, она рассказала собравшимся, как сообщила газета New York Herald Tribune, что они вместе с мужем и Черчиллем совершили на автомобиле поездку в «небольшое местечко за городом и провели там ночь». Премьер-министр поинтересовался наличием там противовоздушной обороны – обычная мера предосторожности для него в Британии. На что президент ответил, что такового там нет: «Место это с воздуха практически не видно. Это всего лишь лагерь».
Далее в своем выступлении миссис Рузвельт стала недвусмысленно критиковать империализм и некоего неназванного ею по имени защитника Британской империи. «Мы не можем после войны смотреть свысока на другие народы, расы или религии, – сказала она, – а должны относиться к ним как к людям, достойным нашего уважения. Мы принесли им цивилизацию во имя ”бремени белого человека”»[4]. Эти настойчивые антиколониальные представления Первой леди разделял и ее муж, президент. Несмотря на традиционные и глубоко укорененные взгляды Черчилля, супруги Рузвельт в своем видении послевоенного мира смотрели много дальше его концепции «англоязычных народов».
Премьер-министр и президент вернулись в Белый дом из Шангри-Ла к ланчу в понедельник 17 мая. К ним присоединились известный нью-йоркский финансист и советник президента Бернард Барух – все трое были давними друзьями – и вездесущий Гопкинс. Годы спустя Барух вспоминал один личный момент во время обеда, когда Гопкинс раздраженно отреагировал на жалобы Баруха по поводу темпов производства для военных нужд. Но Рузвельт, по его словам, не нашел недостатков в подходе Баруха и даже похвалил его: «Каждый раз, когда Берни сует свой нос во что-либо, производство увеличивается». Президент считал Баруха «иголкой, которую я подсовываю под хвост этим парням», чтобы добиться результатов. Улыбчивый, веселый политик понимал, как важно иметь в военном производстве жесткого, не склонного к послаблениям руководителя.
На начальном этапе войны Черчилль назначил лорда Бивербрука (влиятельного газетного издателя Макса Эйткина) на целый ряд важных правительственных постов – министра авиастроения, министра поставок и министра военного производства – и его такой же жесткий стиль вызывал недовольство подчиненных. В некоторых случаях лидерство заключалось в назначении не слишком дипломатичных персонажей, чтобы сделать работу правительства более эффективной. Хотя в мае 1943 года официального поста у лорда Бивербрука не было, его включили в британскую делегацию для поездки в Вашингтон, и он даже провел выходные в Шангри-Ла по личному приглашению Рузвельта. Как и Гопкинс для Рузвельта, Бивербрук, никогда не пользовавшийся благосклонностью Клементины Черчилль, стал для премьер-министра одновременно и другом, и помощником. И Гопкинса, и Бивербрука периодически отстраняли от принятия решений, когда президент или премьер-министр считали дистанцирование от них предпочтительным по личным или политическим причинам.
После обеда с Барухом Черчилль исчезает из президентского календаря на следующие два дня – если не считать разговора на троих во вторник 18 мая с герцогом Виндзорским, бывшим королем Эдуардом VIII, отрекшимся от престола в 1936 году ради женитьбы на дважды разведенной американской светской диве Уоллис Симпсон. В 1940 году он был назначен на должность губернатора Багамских островов и в эту поездку в Вашингтон планировал посетить уже второе за полтора года выступление Черчилля перед совместным заседанием двух палат американского Конгресса. Премьер-министр уединился у себя в Розовой спальне с вечера 17 мая до утра 19 мая. Ему надо было готовиться.
Работая как журналист, одним глазом поглядывая на часы, премьер-министр начал сочинять свою речь поздно вечером в понедельник после ужина и просмотра кинофильма «Разделяй и властвуй», третьей части документальной семисерийной эпопеи Франка Капры «Почему мы сражаемся». Вернувшись к себе, Черчилль объявил секретарше Элизабет Нел, что ему нужно начать работу над тем, что он скажет Капитолию и радиоаудитории по всему миру в полдень в среду. Нел, ставшая одним из персонажей (с немалыми фактическими неточностями) в художественном фильме 2017 года «Темные времена», вспоминала, что Черчилль в течение нескольких часов расхаживал по комнате «размахивая руками, то повышая, то понижая голос». Процесс диктовки завершился только в половине третьего ночи. В какой-то момент, оказавшись позади стула, за которым сидела секретарь, премьер-министр переоделся из официального сюртука в «свой знаменитый зелено-золотистый халат, расшитый красными драконами». В Белом доме он чувствовал себя так же свободно и расслабленно, как у себя в Британии.
Утром во вторник, 18 мая, Черчилль пригласил в Розовую спальню лорда Галифакса. Посол нашел его в постели, оттачивающим свою речь перед Конгрессом. Галифакс выслушал то, что подготовил премьер-министр, и был особенно впечатлен «зажигательным фрагментом о японцах». В отличие от наспех составленной речи в честь годовщины добровольческих батальонов, обращение к Конгрессу потребовало от Черчилля намного больше времени для написания, редактирования и репетиций. Премьер-министр чувствовал, что должен представить обстоятельный доклад о войне, реалистичный и в то же время обнадеживающий. При подготовке речи, состоявшей в своей окончательной версии из 5600 слов, он знал, что должен противостоять противникам подхода «сначала Германия», который они с Рузвельтом утвердили еще двумя годами ранее.
Альберт Чэндлер, сенатор-демократ от штата Кентукки, в ходе визита Черчилля проявил себя как ярый сторонник необходимости сосредоточиться на победе над Японией, прежде чем начинать вторжение в Европу. За два дня до выступления Черчилля изначально сторонник военной политики администрации Рузвельта, Чэндлер посвятил трехчасовую речь в Сенате приоритету Тихоокеанского театра военных действий перед Европой. Влиятельный член комитета по военным делам, Чэндлер стремился изменить политику в преддверии появления иностранного гостя перед сенаторами и конгрессменами. Меры безопасности на Капитолийском холме были такими, что, по выражению одной из газет, выглядел он «как крепость».
Не склонный уклоняться от спора Черчилль посвятил вступительные абзацы своего выступления необходимости всесторонней борьбы по подавлению воинственности Империи восходящего солнца. Возражая Чандлеру, он сказал: «Пусть никто не думает, что мы, британцы, не заинтересованы в том, чтобы вести войну против Японии так же неуклонно и неумолимо, как и Соединенные Штаты. И я здесь, чтобы сказать вам, что мы будем вести эту войну бок о бок с вами, в соответствии с наилучшим стратегическим использованием наших сил, пока в наших телах есть дыхание и в наших жилах течет кровь». Обе фразы вызвали овации, которых на протяжении часовой речи было множество. Лондонская газета Times вела подсчет и зафиксировала девятнадцать раз одобрительные возгласы, пять раз – аплодисменты и восемь раз – смех.
Кроме декларирования согласия союзников о борьбе против Японии Черчилль попытался сгладить возникшую, как ему успел сообщить Стилуэлл, напряженность между Британией и Китаем. «Оказание немедленной и действенной помощи Китаю я считаю одной из важнейших и самых насущных наших задач», – заявил премьер-министр. Но уже через несколько минут он перестал сглаживать разногласия, с которыми столкнулся после приезда в Вашингтон, и вернулся к определяющей стратегии союзников: сначала победа над Германией, а затем над Японией. Нескладный толстяк-драчун умело балансировал на натянутом канате противоречивых подходов, пытаясь найти равновесие между различными, противоречащими друг другу точками зрения. Военачальник был также ловким политиком, он понимал, что его соратникам предстоит бороться за голоса избирателей, и у них могут быть собственные идеи и представления. Десятилетия дебатов в Палате общин не прошли для него даром.
Успокоив критиков, Черчилль представил картину боевых действий – говоря о победах, неудачах и не преминув упомянуть «ефрейтора Гитлера». Он с гордостью рассказал об операции Chastise, сокрушительном ударе британской авиации по Рурской долине в ночь с 16-го на раннее утро 17 мая. Дерзкие атаки бомбардировщиков «Ланкастер» стали новостью на первых полосах газет за день до выступления в Конгрессе, обеспечив подъем боевого духа союзников по обе стороны Атлантики.
Черчилль также приветствовал успех кампании в Африке, вспомнив, с какой болью он воспринял сдачу Тобрука во время своего предыдущего визита в Вашингтон и воздав должное «доброте и товариществу, проявленным нашими американскими друзьями» в столь трудную минуту. Он сказал: «Президент вручил мне листок бумаги» с новостью о поражении. Однако не прояснил, что же именно ему было сказано – или не сказано – в ту минуту. Слова Рузвельта были столь значимы, что повторение их в здании Капитолия могло бы показаться стратегически и политически благоразумным. Но имя Рузвельта не было упомянуто. Опасался ли он обвинений в иностранном вмешательстве в американскую внутреннюю политику?
К концу речи – ее полный текст можно найти в приложении к книге – Черчилль обрядился в свою любимую мантию историка и занялся обсуждением главного урока Гражданской войны в США и его значимости для разворачивающегося сейчас глобального конфликта. Как и Элеонора Рузвельт, он рассказал о недавней поездке за пределы Вашингтона, «неподалеку от поля Геттисберга, хорошо мне знакомого, как и большинство мест исторических баталий в вашей стране». Он напомнил, что битва при Геттисберге в 1863 году была решающим сражением, поворотным пунктом, но тяжелые бои шли там долгое время. Ли сдался генералу Гранту только 9 апреля 1865 года, через два года. Другими словами, победа не была неизбежна, излишняя самоуверенность была опасна, и союзникам теперь «надлежит проявить волю, собрать все свои силы в кулак и самым тщательным образом обсудить друг с другом, как сохранить и развить успех, уже достигнутый нами и в борьбе против Японии, и в борьбе против Гитлера и Муссолини в Европе». Японию он расчетливо поставил перед Европой в порядке врагов и назвал саму страну, а не фамилии ее лидеров. Ораторское искусство тоже может быть стратегическим.
Речь Черчилля транслировали все четыре общенациональные радиосети: CBS, NBC, Mutual и Blue. CBS отчиталась, что слушали ее свыше четырнадцати миллионов человек. В своем освещении речи газета Chicago Daily Tribune не стала сдерживаться и вынесла на первую полосу заголовок жирным шрифтом:
Удивительно, но газета, известная своей изоляционистской позицией, очернением Рузвельта и презрением к британцам, опубликовала репортаж, больше похожий на пропагандистское шоу Британской информационной службы, чем на свой обычный материал. Начинался он с описания того, как «премьер-министр, привычный к враждебной оппозиции в своем собственном парламенте, пришел на совместное заседание и вышел оттуда победителем». Затем в статье говорилось, что «выступление на протяжении всего времени соответствовало самым внушительным подвигам человека, занявшего главенствующее место в лагере союзников».
Принадлежавшая известному стороннику невмешательства и противнику вступления Соединенных Штатов в войну Роберту «Полковнику» Маккормику Tribune была не одинока в признании достоинств речи Черчилля. Члены Конгресса говорили журналистам, что эта речь вселила в них уверенность в стратегию Объединенных Наций, а один из сенаторов – Бернет Мэйбэнк из Южной Каролины – в интервью лондонской Times признал, что только что услышал «величайшую речь, когда-либо произнесенную перед Конгрессом». На следующий день Рузвельт заявил Тихоокеанскому военному совету, что считает это выступление «самым ясным и лучшим когда-либо сделанным изложением глобальной войны».
Сразу после речи Черчилль продолжил кампанию по мобилизации поддержки Конгрессом военных усилий. Он принял участие в данном в Капитолии обеде лидеров законодательного органа США с участием ключевых членов Комитета Сената по международным отношениям и Комитета Конгресса по иностранным делам. Премьер-министр в течение часа отвечал на вопросы, хотя среди задающих эти вопросы Чэндлера не было. Его сознательно не пригласили. Когда Черчилль в следующий раз выступал на Капитолийском холме со своим уже третьим обращением к Конгрессу (17 января 1952 года), вице-президент Албен Баркли сказал премьер-министру, что именно он, будучи в 1943 году лидером сенатского большинства, позвонил Рузвельту с предложением организовать тот обед. По словам Баркли, Рузвельт в ответ «издал возглас, от которого у меня зазвенело в ушах: “Бог мой, конечно делайте! Дайте ему стакан виски и хороший обед, и, пока вы его развлекаете, я разделаюсь с кое-какими своими делами”».
Пил ли, ел ли Черчилль на этой встрече с конгрессменами, доподлинно неизвестно, но секретарь президента Грейс Талли вспоминала о том, что происходило в Белом доме сразу после возвращения туда Черчилля. Талли слушала речь премьер-министра вместе с президентом по радио, и Рузвельт с радостью пригласил Черчилля на повторный обед. Усевшись за стол вместе с президентом, Черчилль, по словам Талли, стал беспокойно ерзать – ей сразу стало ясно, что он ждал, «пока Рузвельт не предложит столь необходимый ему бодрящий напиток». После нескольких неловких мгновений британский лидер взял инициативу в свои руки и попросил выпивку, в ответ на что Рузвельт, не употреблявший алкоголь за обедом, извинился за свою невнимательную оплошность.
В мае 1943 года Черчиллю было шестьдесят восемь лет, но выдерживать самый напряженный график работы для него не было проблемой – если только в течение дня он мог утолять жажду. То утро среды 19 мая он начал с просмотра своей речи, с которой выступил вскоре после полудня, а затем вернулся в Белый дом для встречи с Рузвельтом. Ближе к вечеру, после обязательного послеобеденного сна, они вместе с президентом встретились с канадским премьер-министром Маккензи Кингом, прибывшим в Белый дом перед выступлением Черчилля в Конгрессе и оставшимся здесь на ночь. По дороге на Капитолийский холм Черчилль сказал Кингу, что чувствует себя, как персонаж романа Диккенса «Повесть о двух городах» Сидней Картон перед казнью, – аналогия, странная для человека, никогда не страдавшего от отсутствия самоуверенности. Последнее событие того дня было почти таким же важным, как обращение к Конгрессу. Президент и премьер-министр перед ужином созвали очередное (и критически важное) заседание Объединенного комитета начальников штабов. А уже после ужина они беседовали с Кингом – с 11:40 вечера до часу ночи. Длинный день, что и говорить.
На совещании Объединенного комитета начальников штабов военные руководители обеих сторон спорили о стратегии войны и о том, что следует предпринять после кампании в Северной Африке, которая успешно завершилась шестью днями ранее разгромом сил оси в Тунисе. Американцы во главе с Маршаллом настаивали на подготовке к вторжению через Ла-Манш, а британцы выступали за проведение кампании в Средиземноморье – переброску войск и техники из Северной Африки для вторжения в Италию. После нескольких часов перепалки победителем могли себя чувствовать обе стороны: двадцать девять дивизий должны были быть выделены – по формулировке Брука – «для ввода во Францию в начале 1944 года», а также будет «продолжено давление на Италию». Каждый из союзников отстаивал свои позиции, и каждый получил в награду желанную стратегическую победу.
[4] «Бремя белого человека» – написанное в 1899 году стихотворение английского поэта Редьярда Киплинга, в котором он призывает США к колониальному контролю над филиппинским народом и их страной. Считается манифестом и гимном колониализма.