Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов: читать начало книги онлайн

Черчилль сказал на совещании, что доволен утверждением операции по пересечению Ла-Манша, добавив, что всегда выступал именно за такое решение для открытия второго фронта в Европе, но мешали ему постоянные задержки. Это утверждение реальности не соответствовало. Поддержка Черчиллем высадки во Франции, получившей со временем название операция «Оверлорд», кульминацией которой стал исторический «День Д» 6 июня 1944 года, менялась со временем, хотя он неизменно говорил о своем одобрении идеи всякий раз, когда американцы поднимали эту тему. Слова давались премьер-министру легко, но решить, что именно делать – а не только говорить об этом, – ему было сложно. Сомнения в успехе вторжения через Ла-Манш его не отпускали и мешали принять решение.

Канадский премьер-министр Кинг знал о сомнениях и опасениях Черчилля из тех бесед, которые они вели в Белом доме как до, так и после обращения к Конгрессу. Согласно воспоминаниям Кинга, Черчилль предвидел катастрофические проблемы предполагаемой операции в западной Франции. Он опасался, что союзников постигнет судьба, подобная той, что постигла их в Дьеппе на севере Франции 19 августа 1942 года, когда более половины шеститысячного десанта погибли или попали в плен в первые же часы сражения. Даже на ужине в Белом доме 19 мая, когда решение о десанте через Ла-Манш было уже принято, и Рузвельт заговорил о наращивании американского контингента в Британии и о том, с чем ему придется столкнуться во время вторжения в западную Францию, Черчилль, как отметил в своем дневнике Кинг, все равно не удержался, «высказавшись со значением: рано или поздно нам всем придется умереть».

Мучили Черчилля и воспоминания о катастрофической Дарданелльской операции, или, как ее называли в Британии, Галлиполийской кампании во время Первой мировой войны, когда он в должности Первого лорда Адмиралтейства настаивал на открытии второго фронта с целью вывода Османской империи из войны. Он надеялся, что эта операция обеспечит британцам морской путь к их союзнику, России. Однако по мере роста числа жертв и потерь – погибло около шестидесяти тысяч военнослужащих союзников – Черчилль стал козлом отпущения и вынужден был покинуть Адмиралтейство. Десятилетиями он не мог избавиться от мрачной тени Галлиполи, следовавшей за ним на каждом правительственном посту, который он занимал. Избежать повторения подобного фиаско – вот к чему он стремился.

Пока генералы и политическое руководство еще окончательно не утвердили конкретные параметры операции «Оверлорд», Черчилль находил способы тянуть время и уклоняться от принятия окончательного решения. В послевоенные годы, однако, он всячески противился осуждению за то, что откладывал операцию, которую американцы считали столь необходимой. Он писал, что еще при подготовке первой со своим участием конференции в Белом доме сразу после Перл-Харбора он «всегда считал, что она – решающее наступление на оккупированные Германией страны – единственный способ выиграть войну и что в качестве даты ее проведения должно быть выбрано лето 1943 года». Не терпящий критики Черчилль давал отповедь инсайдерским источникам, продвигавшим «ложное представление» о его противодействии операции. После того как война была выиграна, и он выдержал постоянные обвинения в колебаниях, Черчилль отбивался, используя самое мощное личное оружие – английский язык.

В ходе майского визита Черчилль принял участие еще в одном заседании Тихоокеанского военного совета. Как и годом ранее, совещание 20 мая призвано было информировать его участников – представителей, занятых в боевых операциях в Тихом океане восьми стран Объединенных Наций, – о ходе войны. Но, в отличие от июня 1942 года, когда всеобщее настроение после падения Тобрука было подавленным, в 1943 году настрой на улучшение ситуации стал более уверенным.

В какой-то момент министр иностранных дел Китая и брат мадам Чан Кайши Сун Цзывэнь (на Западе он известен под именем Т. В. Сун) напрямую схлестнулся с Черчиллем в вопросе о боеспособности британских войск на различных театрах войны. Воинственно выставив вперед локти, он вопрошал: «Как могут англичане, которые так слабо сражались в Малайе, вести такие великолепные сражения в Африке?» Премьер-министр энергично отбивался, утверждая, что, по его мнению, никто из союзников не должен вмешиваться в повседневный подбор кадров и связанные с этим вопросы. Если Рузвельт во время войны неоднократно выступал на стороне Китая, у Черчилля складывалась иная репутация по отношению к китайцам, и она вела к конфронтации.

Воспользовавшись присутствием в Тихоокеанском военном совете высокопоставленных представителей из стран Британского Содружества наций, Черчилль созвал заседание Британских доминионов. Кинг настаивал на том, чтобы доминионы – Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка и Индия – были поименно названы в обращении премьер-министра к Конгрессу. Черчилль, однако, был тверд в своем мнении, что, говоря «мы», он имел в виду Соединенное Королевство и Соединенные Штаты. И хотя премьер-министр вещал почти час, лишь в пяти минутах его выступления участники встречи услышали что-то новое. Лорд Галифакс в этой связи написал: «Никогда я не встречал человека, столь влюбленного в слова, особенно в свои собственные».

Галифакс редко упускал возможность уколоть человека, к которому он относился без особой приязни. После выступлений премьер-министра на Тихоокеанском военном совете и на заседании доминионов посол на приеме у себя в здании британского посольства обнаружил, что является хозяином вечера, организованного Черчиллем, чтобы ублажить Гопкинса. Прием включал в себя торжественный ужин и – поверите ли – показ мод, устроителем которого была жена Гопкинса Луиза, бывший редактор журнала Harper's Bazaar. Черчилль хотел вернуться домой, в страну, где одежда, как и многое другое, распределялась нормированно, с модными американскими вещами для жены и дочерей – джентльменский жест, начало которому он положил еще во время своих первых визитов в Вашингтон. Облаченные в янки-моду модели вышагивали по подиуму практически весь вечер, что дало Галифаксу еще один повод для язвительного замечания: «Я не видел причин, по которым это шоу должно было когда бы то ни было завершиться, и оно на самом деле продолжалось до половины второго ночи». Для Рузвельта, избавленного от необходимости развлекать гостя, этот вечер выдался свободным. В соответствии с президентским календарем он поужинал один у себя в кабинете и отправился спать вскоре после девяти.

В пятницу 21 мая, за исключением короткого совместного обеда, Черчилль и Рузвельт занимались каждый своими делами. В конце дня они провели формальное совещание с начальниками своих штабов для знакомства с проектом принятого их военными советниками решения. Они задавали военным вопросы об использовании Азорских островов, о возможности рейдов бомбардировщиков с территории Британии, о нанесении странам оси поражений во Франции, на бирманско-китайской сцене и в будущих операциях в Тихом океане. К концу обсуждения боевых действий в Европе Черчилль заявил, что нужно будет придумать новое кодовое название для военных действий после запланированного вторжения в Сицилию – операции, получившей кодовое наименование «Хаски».

Операция «Хаски» началась через семь недель – 9 июля – и командовал ею генерал Эйзенхауэр. Военачальник и мастер слова, Черчилль предвидел следующие бои и хотел присвоить им подходящие названия. В его понимании они должны были быть сильными и яркими, и в одном случае он воспротивился предложенному для бомбардировочной миссии названию «Операция „Мыло“». Он считал зоной своей ответственности как общую картину, так и отдельные мазки.

На этом заседании, четвертом из шести, когда политические лидеры совещались со своими генералами, военные сосредоточились главным образом на конкретных планах будущих сражений и операций. Решение этих острых вопросов чуть было не привело союзников к конфликту – обе стороны отстаивали свои аргументы в пользу проведения или непроведения тех или иных операций. Брук опасался, что Черчилль или Рузвельт не согласятся с совместным планированием, «и вновь вскроются разногласия, примирить которые удалось с таким трудом!». Этого не произошло, и в войне внутри войны наступило временное, с трудом достигнутое перемирие.

По возвращении из Шангри-Ла Черчилль сказал Кингу, что следующие выходные он планирует отдыхать в комфортабельном, кондиционированном пространстве Розовой спальни. К концу недели он, однако, передумал и решил переехать в британское посольство, чтобы установить там более тесные связи с влиятельными американцами. Желая собрать вместе чиновников правительства США и заметные фигуры из других кругов Вашингтона, он счел более уместным проводить такие встречи вдали от Белого дома.

В пятницу вечером лорд Галифакс – как номинальный хозяин посольства – пригласил к себе видных гостей, среди которых были председатель Верховного Суда Харлан Стоун, заседавший в составе высшего судебного органа США с 1925 года и в 1941-м назначенный Рузвельтом на пост его председателя; директор Управления по экономической стабилизации Джеймс Бернс, проведший четверть века в Конгрессе и в Сенате и быстро получивший от Рузвельта три назначения на важные правительственные посты, и Юджин Мейер, финансист и издатель влиятельной газеты Washington Post. Как и можно было предположить, Галифакс сетовал, что беседа с участием более десятка гостей затянулась до половины второго ночи – «такие привычки меня просто парализуют» – но в то же время признал, что встреча была полезной. Черчилль подчеркнул «невозможность следовать политике изоляционизма», а также значимость приглашения президентом представителей обеих партий для участия в послевоенной мирной конференции. Не обошлось и без обсуждения внутриполитических вопросов – собравшиеся американцы «выразили полную уверенность в том, что президент примет участие в следующих выборах и возглавит страну на четвертый срок». После того как Рузвельту успешно удалось преодолеть сложившуюся еще в XVIII веке при Джордже Вашингтоне практику ограничения президентства двумя сроками, дверь и для дальнейшего продления пребывания во главе государства была открыта. То, что Черчилль услышал в марте 1943 года, было уже широко известно и общепризнано в столице.

На следующий день шествие американцев в британское посольство продолжилось – Черчилль излагал свои взгляды членам кабинета министров, сенаторам и членам Палаты представителей. О планах провести выходные в тишине и покое было забыто: каждый час он посвящал разговорам о войне и о том, каким видит послевоенный мир. В какой-то момент, разговаривая с законодателями, он сравнил свои ощущения год назад с более радужными перспективами 1943 года. Он признал, что после падения Тобрука «он был самым несчастным англичанином в Америке со времен поражения [британского генерала Джона] Бургойна при Саратоге» во время американской Войны за независимость. Премьер-министр понимал, что его слова найдут отклик у аудитории и подчеркнут разительные отличия, произошедшие в войне и в ее восприятии за год – от одной весны к другой.

В воскресенье, все еще оставаясь в посольстве, он продолжал встречаться с видными американцами, среди которых были его старинный друг Бернард Барух и Уильям (Дикий Билл) Донован, директор Управления стратегических служб, впоследствии преобразованного в Центральное разведывательное управление. За обедом Черчилль вернулся к идее, которую высказал на обеде накануне и которая со временем стала определять его мысли об отношениях между Великобританией и Соединенными Штатами. Двумя словами, которые он постоянно использовал, чтобы описать то, что он предлагал, были «братская ассоциация». Черчилль обсудил несколько аспектов послевоенного мира, прежде чем набросать свое видение новой конфедерации между Британским содружеством и Соединенными Штатами. Он будто использовал свое собственное наследие – сына британского отца и американской матери – чтобы предложить рабочие отношения, выходящие за рамки товарищества двух наций. Галифакс подытожил рекомендацию Черчилля, отметив: «Он не видел больших надежд для мира, если Соединенные Штаты и Британское содружество не станут работать вместе в рамках того, что он называл братской ассоциацией».

По мере изложения идеи Черчилль развивал ее все дальше и дальше, предлагая конкретные способы формализации ассоциации, включая общий паспорт или некую форму общего гражданства. Право голосовать? Возможно, после определенного периода проживания в стране. Не исключено даже «право занимать государственные должности на территории другой страны». В последующие месяцы и годы Черчилль неоднократно возвращался к этой идее укрепления связей между «англоговорящими народами», особенно между британскими подданными и американскими гражданами. Эта же идея, по сути, стала темой лекции, которую он через несколько месяцев, в том же 1943 году, прочел в Гарвардском университете и о которой пойдет речь в следующей главе. Элеонора Рузвельт была возмущена ограничением новой ассоциации лишь одним общим языком; однако премьер-министр видел послевоенный мир братством, сложившимся из Соединенных Штатов, Соединенного Королевства и Британского содружества. Британская империя была, пожалуй, на закате своего могущества, но в сотрудничестве с Америкой Черчилль представлял себе новую форму глобального лидерства, где по-прежнему будут признаны роль и влияние Британии.

В то же время, когда Черчилль проводил свои встречи в Вашингтоне, время от времени вспоминая катастрофу Тобрука, Голливуд выпустил в прокат художественный фильм, в котором капитуляция британцев в пустыне стала отправной точкой в истории о военном восстановлении и триумфе. После боевых успехов в Северной Африке Билли Уайлдер написал сценарий и поставил фильм «Пять гробниц по пути в Каир», в котором Эрвин Роммель, некогда прославленный «Лис пустыни», оказался в эпицентре провалов немецких военных в Африке. Уайлдер начинал свою кинокарьеру в Берлине, а затем, спасаясь от нацизма, эмигрировал в США. В центр своей картины он поставил историю вымышленного британца, который уцелел в Тобруке и после запутанного стечения обстоятельств начал борьбу с Роммелем и немецкими войсками.

В одном из эпизодов этого ставшего с тех пор классическим фильма о Второй мировой войне Роммель – играл его легендарный кинорежиссер, тоже эмигрант, Эрих фон Штрохайм – бахвалится: «Мы вырвем изо рта Черчилля его толстую сигару и заставим его пять раз прокричать “хайль”». В контексте текущих событий войны фраза эта звучала уже не столько воинственной угрозой, сколько насмешкой – над Роммелем. К моменту выхода фильма Роммель бежал из Африки, и заголовок в газете New York Herald Tribune от 23 мая гласил: «Крах мифа о Роммеле – крупная победа союзников». Для кинозрителей в Америке и Британии Роммель больше не был непобедим, и Тобрук, вне зависимости от того, что там произошло на самом деле, в картине виделся уже иначе.

Воспользовавшись тем, что Черчилль встречался с чередой американцев в британском посольстве, Рузвельт сбежал из Вашингтона, от своего гостя и от конференции и большую часть уикенда провел в резиденции в горах Мэриленда, которая была куда ближе к столице, чем удаленный Гайд-парк. В Белый дом он вернулся уже после 10 вечера в воскресенье, и кто-то, по всей видимости Гопкинс, информировал об этом Черчилля. Галифакс записал, что премьер-министр уехал из посольства в 11 «и наверняка вместо меня не давал спать до половины второго ночи уже президенту». Язвительный посол в своей оценке ошибся – на следующий день газета Evening Star поместила на первую страницу отражавший истинное положение вещей заголовок:

Информацию дал газете пресс-секретарь Рузвельта Стивен Эрли, отметив, что премьер-министр провел уикенд в посольстве, но не сообщив, где в это время был президент. В статье в Evening Star говорилось, что военные представили двум лидерам для «изучения» окончательно сформулированные планы будущего войны. Какое время в их полуночной встрече заняло собственно «изучение», неизвестно. В течение следующих двух дней Черчилль и Рузвельт практически не расставались, работая над завершением конференции «Трезубец» и обговаривая ход предстоящих военных операций. В центре встречи за обедом 24 мая была атомная энергия и разработка атомной бомбы. В этом совещании принимали участие и вице-президент Генри Уоллес, второе по значимости после президента лицо в официальной американской государственной иерархии, отвечающее за контроль над работой в области атомной энергии, и Фредерик Линдеман (лорд Червелл), оксфордский профессор и главный научный консультант Черчилля. Черчилль интересовался состоянием проводимых в США исследований и испытаний. Эта встреча – в календаре Рузвельта ее тема обозначена как «Послевоенные проблемы» – продолжалась более двух часов.

Уоллес был вторым из трех вице-президентов при Рузвельте. После двух сроков на посту министра сельского хозяйства во время предвыборной кампании 1940 года он в качестве кандидата на пост вице-президента занял место Джона Нэнса Гарнера, а в 1944 году и сам уступил это место сенатору от штата Миссури Гарри Труману. За три месяца своего вице-президентства в 1945 году Труман так и не был посвящен в военные аспекты секретных экспериментов, закодированных под названием «Манхэттенский проект». Примечательно, что 12 апреля 1945 года, в момент вступления Трумана в должность президента, британский премьер-министр и его давний оксфордский друг, которого Черчилль называл «Проф», знали о возможностях этого разрушительного оружия больше, чем преемник Рузвельта.

Пятая встреча политических лидеров и их военных руководителей началась после совещания по атомной энергии. Черчилль и Рузвельт методично проработали представленный им генералами и адмиралами доклад, останавливаясь на его определенных моментах для разъяснения и комментариев. Положение дел на Азорских островах, вывод Италии из войны, бомбардировка нефтеперерабатывающих предприятий оси в румынском городе Плоешти и предполагаемое наступление на бирманско-китайской сцене – всему было уделено самое пристальное внимание. В ходе совещания Черчилль говорил двадцать один раз, а Рузвельт – тринадцать.

При обсуждении планов вторжения в Европу через территорию Западной Франции Рузвельт предложил: а почему бы не включить в контингент высаживающихся во Франции союзников и французскую дивизию? Черчилль ответил, что генерал Шарль де Голль, возглавлявший тогда базирующиеся в Лондоне Свободные французские силы, и генерал Анри Жиро, Верховный комиссар Французской Северной и Западной Африки, борются друг с другом за руководящую роль во французском правительстве в изгнании, противостоящем поддерживаемому нацистами марионеточному режиму Виши. И хотя Рузвельт никогда не любил де Голля – и де Голль это знал, – президент осознавал символическую значимость участия французов в планируемом вторжении с самого начала операции. Так как де Голль с 1940 года и вплоть до освобождения Парижа в конце августа 1944-го жил в Лондоне, Черчилль регулярно с ним встречался и хорошо знал, какую трудность в общении с ним представляют его эгоцентризм и его фанатичная преданность родной земле. И все же, несмотря на все эти личные моменты, при планировании операций на французской земле политические соображения заслуживали самого серьезного внимания.

К концу встречи, когда и премьер-министр, и президент выразили свое согласие с различными положениями документа, при его окончательном утверждении Черчилль все же заколебался. Он хотел узнать больше подробностей о планах операций в Средиземноморье после запланированного через шесть недель вторжения на Сицилию, а также то, как информация о Бирме будет передаваться китайцам. Премьер-министр настоял на том, что эти вопросы должны быть обсуждены, когда стороны вновь соберутся на совещание на следующее утро. Бессмысленно было рассчитывать, что он просто так подмахнет до конца не изученное им решение.

И хотя совместное заседание с участием нескольких человек завершилось уже после 7 вечера, с наступлением сумерек встреча на высшем уровне не закончилась. В полночь, согласно расписанию президента, Рузвельт начал двухчасовую беседу с Черчиллем, Исмеем, Гопкинсом и Гарриманом и на покой ушел только в 2:10 ночи. Были ли у союзников разногласия? Возможно, растущий военный потенциал Америки заставлял Рузвельта быть более уверенным в своих силах как главнокомандующего и менее охотно, чем в прошлом, следовать в фарватере Черчилля.

Главным предметом разногласий между премьер-министром и президентом являлся вопрос о том, где будет основное место сражений после Сицилии. Черчилль утверждал, что Рузвельт не дал своему Военному министерству «точных указаний по завоеванию Италии, но, так как это было главной причиной, по которой я пересек Атлантику, оставить вопрос нерешенным я не мог». В словах Черчилля слышится некоторая сдержанная напряженность. В свойственной ему бульдожьей манере Черчилль продолжал настаивать на завоевании Европейского континента с юга, в то время как американцы, и в первую очередь Маршалл, считали, что приоритет в планировании должен быть отдан операции по форсированию Ла-Манша.

Военный министр Стимсон, узнав о «споре между президентом и премьер-министром», заметил, что Черчилль «был упрям, как маленький голландец[5], боролся до конца и наконец сказал: “Я отступлюсь, если вы отпустите Джорджа Маршалла со мной в Африку”». Как и в июне 1942 года, Стимсон всерьез разозлился на Черчилля. Он понял, в чем дело: британский лидер вел кампанию, чтобы добиться своего, и хотел склонить Маршалла к своему подходу. Свои гнев и раздражение Стимсон вылил в дневнике и на Рузвельта: «Никто не посмел подать голос против, и Маршалл сегодня вечером соберет чемодан и завтра утром отправится в трудное путешествие».

Черчилль и Рузвельт, люди в равной мере волевые и жесткие, отстаивали свои позиции и порой не могли прийти к согласию. Черчиллевский «великий альянс» не всегда был гармоничным, несмотря на дружелюбие, которое президент и премьер-министр неизменно проявляли друг к другу всякий раз, появляясь на публике и перед камерами. Годы спустя, во время написания своих многотомных воспоминаний о Второй мировой войне, Черчилль всячески сглаживал конфликты между союзниками-победителями, в отличие от резких выражений, которых он не стеснялся, говоря о врагах – державах оси.

Вспоминая свой приезд в Вашингтон в мае 1943 года, Черчилль написал: «Тот факт, что мы с президентом жили бок о бок, видя друг друга в любое время суток, что мы, как известно, во многом были единодушны и что президент был склонен сам принимать окончательные решения по важнейшим вопросам… с одной стороны, смягчал ситуацию, а с другой, делал неизбежным его решающее влияние на ход обсуждений военных проблем». Этим предложением Черчилль подчеркнул главенствующую роль Рузвельта – он это делал постоянно. Фразы «жили бок о бок» и «во многом были единодушны» призваны передать комфортное согласие при принятии военных решений и стремление избежать столкновений по вопросам политики и стратегии. Конечно, такой ретроспективный взгляд появился у Черчилля уже после смерти Рузвельта, когда воскрешение былых ссор только помешало бы утверждению его концепции «братской ассоциации».

Последовавший за долгой ночной встречей заключительный день конференции «Трезубец» был посвящен совещаниям и удовлетворению многочисленных просьб журналистов о появлении Черчилля с ответами на вопросы пресс-корпуса Белого дома. Брук жаловался, что на совещании премьер-министр хотел внести в соглашение между Британией и США изменения, которые, по мнению Брука, «развалили бы всю дискуссию» и испортили бы все результаты конференции «Трезубец». По счастью, Гопкинс, как это часто уже бывало, сыграл роль закулисного deus ex machina, вмешался, чтобы решить вопрос, и уладил ситуацию, создав «формулировку, которая изменила только детали, но не принципы». Брук, однако, был не единственным британцем, отнесшимся к вашингтонскому визиту премьер-министра критически. Уже в конце долгой конференции сотрудник британского Министерства иностранных дел Оливер Харви язвительно написал о Черчилле в своем дневнике: «Старику давно пора вернуться домой. Американская атмосфера, диктаторские повадки президента и всеобщее обожание вскружили ему голову». Это замечание о многом говорит. Стоит ли удивляться, что Черчилль все время стремился пересечь Атлантику и поселиться в Розовой спальне?

[5] С XVIII века в Америке сложился стереотип «упрямого голландца» по отношению к поселившимся главным образом в Пенсильвании выходцам из Голландии. Со временем, по мере растущей ассимиляции, он перестал быть оскорбительным и используется как безобидная шутка.