Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов: читать начало книги онлайн

Когда наконец лидеры и их военные советники согласовали заключительное коммюнике, Рузвельт пригласил всех на обед для британской и американской делегаций. Лорд Галифакс сидел рядом с президентом и услышал, что «крупные американские цирковые компании» сообщили Рузвельту, что «если они сумеют заполучить для своих представлений Муссолини, то готовы платить за это полмиллиона долларов в месяц» и все равно хорошо на этом заработают. С чего вдруг президент Соединенных Штатов в разгар войны ведет переговоры с цирковыми компаниями? Это кажется в высшей степени странным, но сама история – свидетельство того, какой потенциально массовой притягательностью в Соединенных Штатах обладал аттракцион с развязным, выпячивающим челюсть дуче.

Состоявшуюся в тот же вторник пресс-конференцию вел президент, но главным действующим лицом выступил премьер-министр. В стенограмме обмена репликами между репортерами и премьер-министром слова «смех», «громкий смех», «всеобщий смех» или «еще смех» встречаются свыше двух десятков раз. Хотя у себя в Британии Черчилль в то время был редким гостем, он прекрасно осознавал значимость пресс-конференций, особенно для Рузвельта, и с четвертой властью Америки играл умело, используя американский юмор и ссылки на популярные в Америке реалии. Начал он с повторения своей шутки о том, что в предыдущий визит в Белый дом чувствовал себя, как генерал Бургойн при Саратоге. Затем процитировал генерала южан времен Гражданской войны, сказав: «Мы пришли туда самонаипервейшими с самонаисильнейшими»[6]. В заключение премьер-министр поблагодарил журналистов, а затем вскарабкался на стул и продемонстрировал свой фирменный знак «V». Всякий раз, общаясь с вашингтонской прессой (в 1941-м и теперь в 1943 году), приближающийся к 70-летию и совершенно неспортивный Черчилль ради комического эффекта взбирался на стул, подлаживаясь под обхаживаемых им журналистов. Как и Рузвельт, Черчилль, запоем читавший газеты, где бы он ни находился, понимал, что появление в колонках новостей и на первой полосе значит куда больше, чем таящиеся в глубине газет редакционные статьи и комментарии, где звучат оценки, зачастую расходящиеся с мнением президента или премьер-министра.

И хотя конференция «Трезубец» была, по сути дела, завершена, два лидера не спешили сообщать миру, что Черчилль покидает Белый дом и отправляется в еще одно опасное трансатлантическое путешествие. Соблюдение секретности и введение врага в заблуждение были в природе их обоих. Последние слова Рузвельта журналистам прозвучали загадочно: «Не думайте, что конференции завершены. Ничего подобного. Они продолжаются». Черчилль немедленно подхватил: «Нам еще очень многое нужно обсудить».

Через несколько часов Черчилль, Рузвельт и Гопкинс встретились за ужином – так же как и при завершении предыдущих визитов – для обсуждения совместного послания, которое они отправят Сталину, и обмена информацией по созданию атомной бомбы. Уже второй раз за два дня начатый предыдущим летом в высшей степени секретный «Манхэттенский проект» стал предметом обсуждения на самом высоком уровне. Черчилль настойчиво пытался сделать Британию партнером и участником разработки ядерного оружия. Очарование самыми современными системами вооружения он испытывал еще со времен, предшествовавших началу Первой мировой войны.

Три вечера подряд – 24, 25 и 26 мая – полуночные беседы Черчилля и Рузвельта заканчивались не ранее двух часов пополуночи. Но уже около восьми следующим утром 26 мая президент провожал Черчилля к гидросамолету, готовому взлететь с реки Потомак. Премьер-министр, в составе сопровождения которого был теперь и американский генерал Джордж Маршалл, полетел сначала к Ньюфаундленду, затем в Гибралтар и, наконец, в Алжир на встречу с Эйзенхауэром и другими для обсуждения вторжения в Сицилию и, как надеялся Черчилль, места следующего крупного наступления – Италии. От борьбы за осуществление своего плана атаковать Европу с юга он не собирался отказываться.

Премьер-министр был уже почти в четырех тысячах миль от берегов Америки, когда Белый дом выпустил лаконичное, в одно предложение, заявление о «Трезубце»: «Прошедшая недавно в Вашингтоне конференция Объединенного комитета начальников штабов завершилась полным согласием сторон о будущих операциях на всех театрах войны». Заранее были подготовлены три различных варианта подробных «коммюнике», но на последней встрече Черчилль и Рузвельт решили, что краткое объявление с провозглашением «полного согласия» будет лучше, чем вдаваться в подробности, и конечно же они хотели избежать какого бы то ни было упоминания разногласий. Копию заявления для передачи Черчиллю Рузвельт отправил Эйзенхауэру, присовокупив личное послание, в котором, в частности, говорилось: «Скучаю по вам. Это была со всех точек зрения очень успешная встреча, подтвердившая свою своевременность и необходимость».

Проявление Рузвельтом личных чувств – «Скучаю по вам» – звучало интригующе на фоне того, что Стимсон написал у себя в дневнике 27 мая, когда было отправлено это послание. В тот день военный министр пришел в Белый дом на встречу с президентом. Комментируя только что завершившуюся конференцию, Рузвельт обмолвился, что при обсуждении одного вопроса «Черчилль вчера утром вел себя как испорченный ребенок». По утверждению Стимсона, президент пояснил, что премьер-министр «упирался и упирался, пока президент не сказал ему… что ему лучше заткнуться». Стимсон восхитился твердостью Рузвельта. Был ли Рузвельт искренен в изложении своего раздражения или же просто хотел подыграть члену своего кабинета, известному негативным отношением к премьер-министру? Стали ли повадки «испорченного ребенка» Черчилля утомлять президента? Через пять часов после этой встречи Рузвельт уехал в Гайд-парк – на следующие пять дней отдыха у него не было назначено ни одного совещания и ни одной встречи.

В дневниковой записи в день отъезда Рузвельта один из его секретарей, Уильям Хассетт, написал, что гость, приехавший 11 мая и уехавший только 26 мая, «был весьма утомителен – пьет, как рыба, и дымит, как труба, расписание у него беспорядочное – работает по ночам, спит днем, весь дневной график вверх тормашками». Такая оценка сильно отличается – в худшую сторону – от того, как Хассетт ранее воспринимал гостя. В Гайд-парке же, отметил он, Рузвельт спал по десять часов четыре ночи подряд.

В полете через Атлантику Черчилль составил обстоятельное, на шести страницах, полное супружеской откровенности письмо своей жене Клементине. Он писал, что Рузвельт отказывался делиться со своей женой информацией, которую он считал секретной, «потому что она любит выступать с речами и писать статьи, и он опасается, что она забудет, что секретно, а что нет». Он считает, что его «дружба с президентом сильно окрепла» за время этого визита и что он даже посоветовал Рузвельту произносить речи, подобные той, которую он сам произнес в обращении к совместной сессии Конгресса – «но я был очень осторожен, чтобы не позволить себе вмешиваться в сферы вне моей компетенции».

При всей откровенности письма Черчилля и при его умеренно критическом настрое по отношению к Рузвельту в нем отсутствуют слова премьер-министра, зафиксированные его личным врачом сэром Чарльзом Уилсоном, будущим лордом Мораном, в своей дневниковой записи. 25 мая, в последний день конференции «Трезубец», Моран зашел в Розовую спальню и – по его словам – нашел своего подопечного нервно шагающим по комнате. Наконец Черчилль остановился и «резко спросил: “Вам не кажется, что президент выглядит очень усталым? Он будто замкнут сам на себе, будто потерял свою замечательную гибкость”». Точна ли эта цитата? Начал ли Черчилль ощущать – или даже видеть – приближающийся физический упадок Рузвельта, с каждым месяцем становящийся все более очевидным? Или, быть может, президент на самом деле был утомлен поведением Черчилля после их уже пятой за годы войны длительной совместной конференции? Как бы то ни было, Черчилль заметил разницу, которая могла сказаться и на их отношениях.

Черчилль провел неделю в Средиземноморье и в Лондон вернулся в субботу 5 июня, ровно через месяц после своего отъезда в Америку. Практически немедленно по возвращении он собрал у себя, на Даунинг-стрит, 10, военный кабинет, чтобы рассказать его членам о вашингтонской конференции и о своей поездке по Северной Африке. И если в письме жене он делился с нею личными подробностями своего пребывания в Белом доме, в том числе преимуществами «специально охлажденной комнаты» в жаркие дни поздней весны, то в разговоре с коллегами он сосредоточился главным образом на военной стратегии и более общих политических задачах. Он подчеркнул важность совместных конференций в укреплении «гармонии англо-американского сотрудничества». Он признал существование разногласий между военными, но в то же время отметил, что «личные контакты» помогли найти компромисс между различными, подчас настойчиво выражаемыми позициями.

Он также подчеркнул необходимость наступления в Италии с целью создания там плацдарма для дальнейшего продвижения в Европу. Отступать от своей южной стратегии он не хотел. При каждом удобном случае американцы подвергали его критике, но премьер-министр растолковал, как он вел кампанию за утверждение своей позиции, отправившись непосредственно в Северную Африку и взяв с собой Маршалла для встреч с Эйзенхауэром. Очередная длительная и опасная поездка принесла свои плоды: по его мнению, начальник штаба американской армии «кажется, вернулся в Вашингтон убежденным сторонником планируемых операций именно на этом театре».

Персональным давлением, силой личности и хитроумными интригами Черчилль неоднократно доказывал свою правоту тем, кто сомневался, а в некоторых случаях и противостоял его мнению. Спустя чуть больше месяца после его благополучного возвращения в Лондон началась операция «Хаски», и еще через шесть недель, 17 августа, Сицилия была уже полностью в руках союзников. К тому времени премьер-министр совершил еще одну трансатлантическую поездку, в ходе которой он побывал не только в Розовой спальне на Пенсильвания-авеню, 1600, но и в поместье Рузвельта в Гайд-парке – и не один, а два раза. И впервые это путешествие стало семейным – еще больше Черчилль стал относиться к Белому дому, как к своему собственному.

Глава 4

Вперед к победе

Второй менее чем за три месяца визит Уинстона Черчилля в Америку – 1943 год был единственным годом во время войны, когда он совершил две трансатлантические поездки, – значительно укрепил его авторитет, особенно в Соединенных Штатах, как самого заметного лидера союзников. Благодаря отваге и авантюризму – чертам, присущим ему с юности, – он являл себя миру и как военный стратег, и как человек действия. Если он считал, что его участие может способствовать достижению целей на поле боя или делу свободы в целом, он – в отличие от Франклина Рузвельта или Иосифа Сталина – не колеблясь, отправлялся в секретные миссии на корабле, самолете или поезде. Примечательно, что за год с 12 января 1943 года по 18 января 1944 года, Черчилль почти шесть месяцев – 171 день – провел за пределами Великобритании, включая целый месяц в Белом доме и в Гайд-парке.

Главной причиной очередного приезда Черчилля в Северную Америку была проходившая в августе 1943 года первая Квебекская конференция под кодовым названием “Квадрант” (Quadrant). Вторая состоялась почти год спустя. Как и на прошлые конференции, Черчилль приехал подготовленным – привез с собой подробные меморандумы, а свита его была еще больше, чем в мае: официальная британская делегация насчитывала 238 человек. В отличие от предыдущих визитов и в знак возросшей уверенности в безопасности, с Черчиллем приехали члены его семьи: жена Клементина и младшая дочь Мэри – в звании субалтерна (то есть младшего офицера) британского Женского вспомогательного территориального корпуса она исполняла обязанности адъютанта премьер-министра. Но все же, как и в мае, в путешествии через Атлантику пассажирский лайнер Queen Mary сопровождала небольшая флотилия военных кораблей, в состав которой входил и авианосец.

Семейство Черчиллей и их сопровождающие отправились в секретное плавание из устья реки Клайд в Шотландии 5 августа и 9 августа пришвартовались в порту Галифакс в канадской провинции Новая Шотландия. На следующий день после 24-часового путешествия на частном поезде они прибыли в город Квебек, где в Цитадели, старейшем военном сооружении Канады, и в Замке Фронтенак должны были проходить переговоры. Конференция – третья из шести, в которых в тот год принимали участие вместе Черчилль и Рузвельт, – по своей значимости могла конкурировать с другими встречами к югу от канадской границы.

Перед двумя лидерами и их советниками с самого начала встало несколько сложнейших вопросов. Когда должно начаться наступление на оккупированную нацистами Европу и где находилось наиболее выгодное место для такого вторжения? Кто будет командовать нападением? Сколько сил и средств необходимо на тихоокеанско-азиатском театре военных действий для разгрома одержимой жаждой экспансии Японской империи? Сложность всех этих (и множества других) вопросов означала, что командам офицеров и военных советников было заранее поручено провести подготовительные исследования и разработать планы.

Как и в двух предыдущих поездках за океан, Черчилля и на сей раз сопровождал базирующийся в Лондоне специальный посланник США Аверелл Гарриман. И, как и прежде, он вел подробные записи своих бесед с премьер-министром за обеденным столом или за игрой в карты. Еще в начале путешествия Гарриман отметил, что «мысли Черчилля были полностью сосредоточены на войне. Ни с того ни с сего в пятницу вечером [6 августа] он вдруг произнес: “Мы выиграем эту войну”».

На следующий день Черчилль, по словам Гарримана, жаловался на ухудшающиеся отношения со Сталиным – советский лидер не отвечал на его телеграммы. Это раздражение сохранялось и только усиливалось в течение всей поездки, и Гарриман скрупулезно фиксировал все перемены в настроении премьер-министра. 24 августа в Квебеке, когда Сталин сообщил Черчиллю и Рузвельту, что хочет более активного участия в принятии решений, оба лидера были в равной степени раздражены, тем более что «дядюшка Джо» (так назвал его своих записях Гарриман) не удосужился ответить на предыдущие сообщения. Рузвельт заявил, что он «в бешенстве», но Черчилль пошел еще дальше, признавшись Гарриману, что «предвидит кровавые последствия в будущем (слово “кровавые” он использовал в буквальном смысле): “Сталин – человек противоестественный. Будут серьезные неприятности”». Почти за год до этого Черчилль был в Москве и встречался со Сталиным. Ярый и давний критик большевизма и коммунизма, британский лидер понимал, что союзник в войне против общего врага может, при других обстоятельствах, сменить курс и после окончания военных действий стать противником.

Вскоре после прибытия в Цитадель, главное место проведения конференции «Квадрант», Черчилль телеграфировал Рузвельту, назвав себя «Уорден» – имя, которым он из соображений безопасности часто пользовался во время зарубежных поездок: «Семья Уорденов с нетерпением ждет визита в Гайд-парк, куда мы предполагаем приехать днем 12-го. Правильно ли мы понимаем, что нужно взять с собой максимально легкую одежду?» В шесть часов вечера 11 августа Черчилль вместе с дочерью Мэри – Клементина осталась в Квебеке, чтобы прийти в себя после плавания через океан, – опять сел в поезд для еще одного занимавшего весь день путешествия в имение Рузвельта в долине Гудзона. Точное время каждой из поездок Черчилля во время его 37-дневного пребывания в Северной Америке не зафиксировано, но, по данным Национального архива Великобритании и сообщениям прессы, премьер-министр провел около 160 часов – почти целую неделю, – переезжая с места на место по графику, который мог бы стать испытанием на выносливость для пятидесятилетнего, не говоря уже о человеке, приближающемся к семидесяти. Восемь длительных железнодорожных переездов составили тысячи миль, и большую часть этого времени Черчилль заставлял секретарей записывать под его диктовку.

По дороге в Гайд-парк в предоставленном Национальными железными дорогами Канады и состоящем из шести вагонов частном поезде премьер-министр и его группа на полтора часа отклонились от основного маршрута, чтобы показать Мэри Ниагарский водопад, точнее серию из трех водопадов, образующих границу между канадской провинцией Онтарио и американским штатом Нью-Йорк. Предупрежденные об утренней остановке в путешествии Черчилля жаждущие новости журналисты столпились у водопада, рассчитывая получить комментарии об этом величественном чуде природы. «Я это видел, когда вы еще и не родились, – сказал Черчилль одному из репортеров. – Я впервые был здесь в 1900 году». Ответ спровоцировал и следующий вопрос: «А что, выглядит водопад так же, как и сорок лет назад?» – «Ну да, принцип вроде бы тот же, – ответил Черчилль. – Вода так же перетекает через камни».

Остроумную реплику премьер-министра в статьях об осмотре достопримечательностей напечатали многие газеты, хотя конкретные детали о самой поездке из соображений безопасности военного времени были крайне скудными. Из сообщения агентства Associated Press, перепечатанного 12 августа вашингтонской газетой Evening Star, было неясно, почему британский лидер так скоро покинул место проведения конференции «Квадрант» и отбыл в «необъявленный пункт назначения». Лондонская Times оповестила своих читателей о реакции Черчилля на второй в его жизни осмотр водопада, но секретность при этом сохранила: «будущий маршрут его поездки не разглашается». Каждому, будь то шпион держав оси, или обычный гражданин, нетрудно было догадаться, что премьер-министр планирует встретиться с президентом. Но где именно? Рузвельт вернулся в Белый дом 9 августа после недельной рыбалки в Канаде, так что они могли встретиться в Вашингтоне. На самом деле 11 августа Рузвельт отправился в Гайд-парк и прибыл туда утром в четверг, 12 августа, чтобы ждать прибытия Черчилля в 6:30 того же вечера.

Какими же были первые впечатления премьер-министра о его втором пребывании в загородном поместье президента? В своих мемуарах он вспоминал: «Было так жарко, что однажды ночью [из двух проведенных там ночей] я проснулся – не мог спать и едва мог дышать». Спастись от жары он решил, выйдя из дома и присев на берегу реки Гудзон в ожидании рассвета. В один из дней температура достигла 32 градусов, и ни разу не опускалась ниже 21. В долине Гудзона было значительно жарче, чем привычные для Лондона в это время дневные 15–16 градусов, а ночью даже прохладнее.

Дискомфорт Черчилля не остался незамеченным. Один из его помощников отметил, что «внезапное появление премьер-министра в саду в ночном одеянии сильно удивило сотрудников Секретной службы и патрулирующих сад охранников». Внезапная реакция гостя на невозможность заснуть доставляла беспокойство не только охране президента. Были и другие проблемы. Для телохранителя Черчилля Уолтера Генри Томпсона поместье Рузвельта было чем угодно, только не местом отдыха, и неудовольствие его вызывало именно то, что Рузвельт так любил и так ценил в своем поместье. Томпсон признавался, что «ненавидел Гайд-парк», в том числе и потому, что в нем было так много трудностей с обеспечением безопасности. Ему также не нравился образ жизни Рузвельтов, проводивших большую часть времени на природе. «Днем и ночью я был начеку, – писал он позже, – гоняясь по этому чертову участку с рыбным садком на поясе… или с целой корзиной сэндвичей на голове и в измазанных горчицей брюках… не раз меня останавливали незнакомые с этими порядками американские полицейские (это было хуже всего!), а ночью спать приходилось на ужасной кровати прямо под слепящим и бесконечно вращающимся прожектором».

Ветеран Скотленд-Ярда, тенью следовавший за Черчиллем все годы войны, так и не сумел оценить буколические прелести Гайд-парка. Но Рузвельт – стоит ему совершить ночной переезд на поезде из Белого дома – был уже дома, снова в роли «деревенского сквайра» (по одной из популярных характеристик президента) и вдали от столичных забот. Он ждал приглашенных гостей, на этот раз, как и прежде, встречал личный поезд Черчилля на «рузвельтовской стоянке» и изо всех сил старался, чтобы гости не скучали. Маргарет (Дейзи) Сакли, дальняя кузина президента, записала в своем дневнике, что Рузвельт велел ей развесить на видных местах фотографии Черчилля – жест не только политический, но и дружеский.

Непосредственные заметки Сакли о происходившем в этот уикенд дают нам подробности, найти которые по другим источникам невозможно. Во время обеденного пикника, пока Элеонора Рузвельт жарила сосиски на гриле, Черчилль подкармливал Фалу – шотландского терьера, подаренного Сакли президенту. Она рассказала, как премьер-министр без стеснения прыгнул в бассейн после трапезы: «Странно выглядящий коротышка, толстый и округлый, в нескладно висящей на нем одежде. Волос у него практически нет, и на лысую голову водружена огромная ковбойская шляпа-стетсон. Без улыбки смотреть на него невозможно».

Более существенным из того, свидетелем чего была Сакли в тот уикенд, были разговоры и запланированные встречи двух лидеров. Она смогла сделать выводы о каждом из них и о динамике их отношений. «У меня возникло ощущение, что Черчилль восхищается президентом, любит его, полагается и опирается на него, – писала она. – Он старше президента, но президент важнее, значительнее него, и Черчилль это признает и понимает. В Черчилле я тоже увидела величие, о котором раньше и не подозревала». Суждения Сакли соревнуются с ее собственными наблюдениями; так она пишет, что у Черчилля на пикнике было «специальное ведерко со льдом для виски», а в бассейне он в своих шортах выглядел «в точности, как кукла-пупс».

Под лучами солнца, вместе с другими, Черчилль расслаблялся после пересечения океана и двух дней путешествий на поезде. Элеонора Рузвельт, однако, если верить одному из ее биографов, большого удовольствия от этого пребывания гостей не получала. Первая леди рассчитывала на серьезное исследование насущных проблем и возникающих в связи с ними разногласий, но, если верить этому описанию, слышала она только непринужденную приятственную болтовню за едой и в других местах.

В других источниках, однако, можно встретить и иные оценки происходящего. Джозеф Лэш, в то время офицер ВВС США и близкий друг миссис Рузвельт, получил от нее написанное в те дни письмо, в котором она писала: «Хорошо нам всем известный и частый наш гость [Черчилль] зачитал нам сегодня письма, найденные у сбитых за последние несколько недель немецких летчиков. В них летчики пишут, что “выдерживать это больше они уже не в состоянии”. Слышать это печально, но, с нашей точки зрения, и обнадеживающе». Моральный дух в Luftwaffe падал, и это многое говорило о противнике. Также Гарриман, сидевший за столом по левую руку от миссис Рузвельт (а Черчилль – по правую), описал вечерний обмен мнениями за ужином прямо перед отъездом Черчиллей в Квебек. Премьер-министр, как и во время своего майского визита, и как он более подробно изложил свое видение несколько недель спустя в Гарвардском университете, продвигал идею о том, что Британия и Соединенные Штаты должны вступить после войны в «братские отношения». Миссис Рузвельт, по словам Гарримана, отнеслась к этой идее весьма прохладно и не преминула об этом сказать. «Миссис Рузвельт, – писал Гарриман, – выразила опасение, что это может быть неправильно понято другими странами и ослабит концепцию Объединенных Наций». Черчилль же, как пишет Гарриман, оседлав любимого конька, слезать с него не хотел и продолжал отстаивать идею послевоенного братства Великобритании и США. Миссис Рузвельт, возможно, предпочла бы более длительные и обстоятельные разговоры, но существенные вопросы тонули в светской беседе. Когда Черчилль и миссис Рузвельт сталкивались, что нередко случалось и в Вашингтоне, и в Гайд-парке, каждый из них стоял на своем, оставляя президента в роли смущенного свидетеля их перепалок.

[6] Фраза генерала армии южан Нейтана Бедфорда Форреста с использованием в оригинале для усиления эффекта нарочито неправильных грамматических форм “We got there firstest with the mostest” широко известна и нередко используется в американском английском.