— Если люди подумают, что я все еще здесь, с тобой, они оставят тебя в покое.
— Ах. — При этом осознании напряжение на ее лице спадает. — Умно.
— Если только никто не увидит, как я спускаюсь. — Комнату под нами занимает мужчина по имени Шон, и за последнюю неделю его жадные взгляды на Одру стали более очевидными и дерзкими. Если он выглянет в окно и увидит, как я спускаюсь на землю, все усилия будут напрасны.
— Как долго тебя не будет?
— Большую часть дня. — Я сажусь на край кровати, чтобы сунуть ноги в ботинки. — Но я бы не пошел, если бы это не было важно.
— Я знаю, — говорит она, и то, что в ее голосе нет сомнений, значит для меня больше, чем я могу себе представить. Даже после того, как я подвел ее вчера, она, кажется, доверяет мне больше, чем я заслужил.
При этой мысли меня охватывает чувство вины. Она заслуживает лучшего, чем я ей дал. Лучшего, чем я могу ей дать на Родоне. Вот почему я выхожу на рассвете, один.
Я не могу взять ее и девчонку с собой, потому что не смогу защитить их, нагруженный добычей, которую я надеюсь принести в комнату.
— Мейси проснулась? — Но прежде чем я успеваю спросить, из-за двери ванной доносится тихий храп. Одра смеется.
— Иногда я не уверена, кого мы укрываем — подростка или старика с аденоидами.
Я смотрю на ее рот, когда выбрасываю плетеную веревку из окна, и больше всего на свете мне хочется повалить ее обратно на кровать и раздеть, используя только свои зубы.
Но после вчерашнего стало ясно, как много мне еще предстоит сделать. Особенно если я надеюсь оставить ее у себя на следующей неделе.
— Как только я спущусь, подтяни веревку и начни плести.
Одра кивает, глядя в окно. Она крепче сжимает мой нож.
— Ты уверен, что это тебе не понадобится?
— Я уверен. — Я не уверен. Но я не собираюсь оставлять ее и ребенка без какой-либо возможности защитить себя, пока меня не будет. — Но сегодня вечером, возможно, не будет свежего мяса.
Она бросает взгляд на кухонный шкаф, где сложены последние запасы военного рациона.
— С нами все будет в порядке.
Я собираю свой рюкзак и выбрасываю его в окно вместе с пустым рюкзаком, затем осторожно пролезаю в проем, пока не повисаю на раме. И тут я понимаю, что нам следовало бы проверить прочность веревки на растяжение при менее потенциально смертельных обстоятельствах.
Затаив дыхание, я хватаюсь за веревку, все еще держась одной рукой за оконную раму, и пару раз сильно дергаю ее. Ткань держится, поэтому я упираюсь ногами в кирпичи внизу и беру веревку обеими руками.
На ней еще нет никаких узлов, поэтому я спускаюсь по стене, опуская одну опору за другой, что оказывается легче, чем подниматься. Самое трудное начинается, когда я добираюсь до окна Шона. Я понятия не имею, проснулся ли он, но я знаю, что он проснется, если я выбью окно. Поэтому я опускаюсь на конец веревки, используя только верхнюю часть тела, свесив ноги вниз.
По пути я заглядываю в окно. Шон все еще в постели, спит.
Веревка заканчивается в четырех футах над землей. Я падаю в заросшую траву рядом со своей сумкой, затем поднимаю взгляд. Одри высовывается из окна и наблюдает за мной. Я показываю ей поднятый вверх большой палец, а затем изображаю, что сматываю веревку. Она натягивает ее и наматывает на руку.
Я чувствую на себе ее пристальный взгляд, когда беру свои сумки и выхожу из здания, осматривая окна, чтобы убедиться, что никто за мной не наблюдает.
Насколько я могу судить, никто не наблюдает. Я киваю Одре на прощание и мчусь к линии деревьев.
У меня уходит почти полчаса на то, чтобы сломя голову добраться до разбившегося патрульного шаттла, и с каждой секундой в голове возникает другой сценарий, в котором я возвращаюсь в общежитие только для того, чтобы обнаружить, что Одра и Мейси пропали.
Оставлять их — огромный риск. Но я должен на это пойти, если надеюсь, что смогу защитить их в долгосрочной перспективе.
Шаттл, конечно, все еще там, где я его оставил, но ночной шторм сорвал с него одну из больших сухих веток, обнажив разбитое лобовое стекло.
Меня охватывает беспокойство, пока я не расчищаю оставшиеся ветки и не вижу, что транспорт по-прежнему в целости и сохранности. Но это не продлится вечно, и если мой план сработает, мне больше не придется прятать его, чтобы сохранить содержимое для себя. Поэтому я открываю дверцу и заползаю в транспорт, впервые с тех пор, как нашел его, намереваясь извлечь из него все, что только может мне пригодиться.
Когда я собрал все лишние винты, болтики и переключатели, которые смог найти, я начал снимать кожу и обивку с сидений. Подумав, я извлек из-под них пару регулировочных рычагов. У рычагов тупые концы, но их можно заострить, что сделает их полезными для чего угодно — от наконечников копий до вертелов для запекания и колющего оружия для Одры и Мейси.