— Тебе отдам и струг тоже.
Гудим повернул голову.
— Не понял.
— Застава стоит на месте — река тут узкая, всё видать. Тын есть, изба есть, вышка есть. — Я подкинул в костёр ветку. — Посади караул. Мужиков пять-шесть, посменно, из тех же заставных бери, кому идти некуда. Хомут вон хозяйство знает, Митрий здешний. Только служить они будут не Глебу. Тебе. Ну и ладья вам пригодится.
— Мне⁈ — Гудим крякнул. — Я тебе что, боярин?
— Ты тот, кого толпа мужиков слушались. Боярину такое не всякому дано.
Гудим засопел и уставился в огонь.
— И чего ей делать, заставе твоей?
— Три дела, все простые. Первое: мыт не брать ни с кого. Совсем. Пройдёт купец, рыбак, плотогон — путь чистый, пусть все знают, что от Замошья до верховьев река вольная. Второе: глядеть. Кто прошёл вверх, кто вниз, под каким прапором, сколько лодей, сколько людей. Полезет сила, какую не сдюжить, — уходи в лес, застава того не стоит. И третье: пойду мимо — доложишь, что видал.
— А харч караулу? Мужику ж семью кормить.
— Казна заставная — видал, сколько там? Треть тебе оставлю, на прокорм караула. По чести дели, старосты присмотрят.
Гудим думал долго. Ворочал в голове: с одного боку зайдёт, с другого. Потом сказал то, чего я и ждал:
— А Глеб? Ты вон уплывёшь, а Глеб дознается, потому что застава стоит, мыт не идёт, караул чужой сидит. Он же нас… нам же…
— Дознается, — согласился я. — Только дознаваться ему будет некогда. Я, Гудим, вверх иду. Волчий Яр, Сухой ручей, Крутец — все его гнёзда по очереди. Ему сейчас не до вас — ему за собственную шкуру думать. А к скоро…
— Что?
— Скоро Глеба на реке не будет.
Гудим поглядел на меня. Огонь ходил по его бороде рыжими пятнами.
— Осмолову заставу ты пожёг, — сказал он наконец. — Эту — за вечер взял, одним громом. Мужики вон про тебя уже брешут такое, что и я не поверю… — Он вздохнул всей грудью. — Ладно. Была не была. Только уговор, Кормчий. Ежели что — ты моих не бросишь. Замошье, Ольховку, всех. Мы теперь, выходит, твои.
Вот оно. Само пришло, и раньше, чем я рассчитывал.
— Не брошу. Слово. И оружие кое-какое тебе оставим, чтобы не с дрекольем если что.
Я протянул руку, и он сгрёб её своей лапищей — у меня хрустнуло до локтя.
— Гух, — сказал Гудим удовлетворённо. — Ну, стало быть, принимаю хозяйство. — Он поднялся, расправился во весь свой рост и рявкнул на весь берег, да так, что у костров присели: — ХОМУТ! Поди сюда, служба! Да не трясись ты, никто тебя не ест! Принимать будешь!.. Это… — Он обернулся ко мне: — А чего он принимать-то будет, коли всё растащили?
— Тын, — сказал я. — Вышку. И реку.
Утром мы отваливали от мостков. На вышке стоял Хомут и глядел нам вслед, а над тыном, на голом древке, где два дня назад висел Глебов прапор, болталась Гудимова рубаха — за неимением флага. Гудим божился, что к нашему возвращению справит настоящий.
— Чёрный? — пошутил я тогда.
— Знамо, чёрный, — отвечал Гудим. — Какой же ещё.
Глава 12
Караван я почуял раньше, чем увидел.
Три гружёных корпуса шли сверху под вёслами. Сидели они в воде по самые уши — значит товара много. И шли серединой реки, по стрежню, как ходят люди, которым нечего бояться и есть чем заплатить.
— Купец сверху, — сказал я. — Богатый. Три лодьи.