Речной Князь. Книга 6: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он открыл рот. Закрыл.

— Не знаешь. — Я вздохнул и пошёл обратно к бочонку. — И я не знаю. Но мы оба узнаем, потому что я как раз вверх по реке иду. Всё, десятник или сотник, неважно уже, урок окончен. Ты мне неинтересен. Ты за месяц на реке одно дело сделал — неводы у смердов отнимал. Рыжий, убери его. В песочек, к сотне. Пусть полежит, подумает над задачкой.

Рыжий взял его за шиворот, как кутёнка, и повёл. Осмол упирался, оборачивался, что-то ещё выкрикивал про кол и про княжий гнев — но это уже никого под навесом не занимало.

Я перевёл глаза на второго.

— Ну а ты, тёртый. Тебя как звать?

— Сычом кличут, Кормчий. — Голос его был ровный и чуть хрипловатый. Мужик не заискивал и не хорохорился. — Дозволь спросить наперёд?

— Спрашивай.

— Что с моими будет? С гребцами. Люди подневольные, наняты на весло. Им хоть князь, хоть ты — лишь бы кормили.

Ишь ты. Первым делом не про свою шкуру. Я кивнул на чурбак напротив:

— Сядь.

Он сел — спокойно, по-хозяйски, будто в гости зашёл. Руки связанные положил на колени. Бес за его спиной вопросительно двинул бровью: резать путы? Я мотнул головой. Рано. Уважение надо заработать, у нас с этим строго.

— С гребцами твоими ничего не будет. Отпущу со всеми. А вот что с тобой будет — это мы сейчас поглядим. Это, Сыч, от тебя зависит.

— Спрашивай, Кормчий.

Даже не стал изображать раздумья. Понимал расклад лучше меня.

— Начнём с простого. Осмол мне тут про тысячу княжьих копий пел. Складно пел, громко.

Сыч усмехнулся в бороду.

— Осмол и не такое споёт. Он ту тысячу где видал? Ему другой сотник сказал, сотнику воевода, а воевода для страху округлил. — Он повёл связанными руками, будто прикидывая на вес. — Считай сам, Кормчий. Гриди настоящей, что при князе выросла, — сотни полторы. Ну, две от силы. Остальное — как мы: наняты по весне, кто с чем пришёл. Кто из крестьян, кто из ватажных, кого голод пригнал. Таких сотни три с половиной наберётся, только это не копья. Это рты.

— По заставам сколько размазано?

— Застав выше вас четыре. — Он прикрыл глаза, вспоминая. — На Волчьем Яру — как у нас, под сотню, там место жирное, караваны ходят. На Плёсах десятка четыре. У Сухого ручья и того меньше, там мель, ходу мало. А в Крутце… — Сыч открыл глаза. — В Крутце сотни полторы и четыре лодьи больших. Там князь корень пустил, там его человек сидит из ближних. Крутец — это тебе не мы, Кормчий. Там врасплох не выйдет.

Я молчал и слушал. Бес за его спиной уже не бровями играл — застыл. Такого улова мы с одного пленного не ждали.

— Складно рассказываешь, — сказал я. — Прямо как по писаному. А с чего вдруг? Ты ж Глебов человек, хлеб его ел.

— Хлеб. — Сыч произнёс это слово, как выплюнул. — Я, Кормчий, двадцать лет на реке. При Изяславе на Глотке кормилом водил, три года там отстоял. Знаешь, как оно на Глотке заведено? Князья промеж собой уложили: с гружёной лодьи — столько, с плота — столько, всей рекой то уложение знают, и никто сверх не берёт, потому что за Глоткой другой князь стоит и третий, и всем поровну идёт. Порядок. — Он подался вперёд, насколько путы дали. — А этот сел на чужую реку и дерёт с каждого невода. Со смерда! С рыбака сирого! Мы не гридь при нём, Кормчий. Мы — мытари с дубьём. Я по весне нанялся с голодухи, думал — служба как служба. А через месяц гляжу, а у вдовы плотогонской последнюю лодку отписали. Осмол отписал. За недоимку.

Он замолчал и сел прямо.

— Хлеб его я ел, верно. Только тем хлебом, Кормчий, я сыт. Вот аж досюда. — Он ткнул связанными руками себе под горло.

Складно. Ох, складно. Мужик битый, знает, что слушать хотят, и поёт в лад. Может — правда. Может рассказ этот цена шкуре. А скорей всего и то и другое сразу, потому что правда и есть лучшая цена, когда за спиной Бес с ножом.

Только мне его душа и ни к чему. Мне его голова нужна.

— Весть о нас как побежит? — спросил я. — Гонцом посуху?

— Посуху тут не набегаешься, чащоба. Лодкой. — Он кивнул подбородком вверх по реке. — Малый чёлн при каждой заставе для того держат. Наш уйти не успел, сам видал — у мостков стоит. Стало быть, весть понесут те, кого ты отпустишь. Пешие. Это тебе дня три форы, а то и четыре. Босому по берегу ходьба не скорая.

И это посчитал. Раньше меня вслух сказал, подлец. Волк у столба больше не скучал — глядел на Сыча прищурясь. Потом перевёл глаза на меня и еле заметно кивнул.

Крутец, полторы сотни, три лодьи, княжий человек из ближних. Вот где орех. Остальное — скорлупа.