Он подошёл ко мне и остановился в двух шагах, держа братину перед собой.
— Я атаман, — сказал Бурилом. — Хлынов мой, и ватага моя, и так оно и останется. Но эту войну задумал не я. Её задумал он, и оружие для неё сделал он, и вести её будет он. — Атаман поднял чашу. — И оттого первым нынче пьёт Кормчий. А вы все — за ним. И кто выпил после него, тот на этой войне его человек. Не мой. Его.
Он протянул мне братину.
Я взял её за оба уха. Она была тяжёлая — тяжелее, чем казалась, — и мёд в ней стоял тёмный, с плавающими крошками воска.
Больше сотни человек глядели на меня. И ещё три сотни — из толпы за строем.
Говорить длинно было нельзя. Длинно говорят те, кто не уверен.
— Я вас туда веду, — сказал я, — откуда не все вернутся. Врать не буду, Атаман уже сказал правду. Скажу одно: я никого из вас не потрачу зря. Всякая жизнь, которую можно сберечь, будет сбережена — на то и пушки, чтоб враги умирали, а не мы. А кто всё же ляжет — того будут помнить здесь, в Хлынове, покуда Хлынов стоит. И семью его будет кормить общий котёл, пока есть котёл.
Я поднял чашу.
— За то и пью.
Мёд был крепкий, старый — Дарья берегла его пуще глаза. Я сделал три глотка, как положено, и передал чашу Волку.
Волк принял, отпил и сказал одно слово:
— Веди.
И передал дальше.
Чаша пошла по рукам.
Лыко отпил и передал зелёному соседу, и тот принял её так бережно, будто она стеклянная. Брага. Ворон. Клещ с Бугаём. Чаша шла вдоль строя, и над берегом стояла тишина, только вода под мостками да шаги тех, кто подносил и доливал — Дарья с Улитой ходили вдоль строя с кувшинами, потому что на сотню ртов одной чаши не хватало.
Дошло до артиллеристов.
Хвощу поднесли на носилки. Он принял братину обеими руками, поглядел в неё и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Я из такой пил в дружине. Сколько годов с тех пор прошло. Думал, не доведётся боле.
Отпил и передал Кутырю.
Дошло до лесных. Кряж принял чашу, помедлил — и прежде чем пить, отлил малость на песок, себе под ноги. Его десяток сделал так же, один за другим. Никто им слова не сказал, потому что их боги, их обычай, а чаша одна на всех.
Последним пил Щукарь.
Старик принял братину, заглянул в неё, поболтал остатки.
— Ишь ты, — сказал он. — Аккурат на меня и осталось. Стало быть, судьба.
Выпил до дна, перевернул чашу кверху донцем — показать, что сухо, — и вернул Бурилому.
Атаман принял братину, поднял её над головой, пустую, и держал так, покуда все глядели.
— Ну, — сказал он. — Быть по сему.
После братины берег ожил, а народ засуетился — пошла погрузка последнего: котлы, вязанки болтов, короба с сухарями. Строй рассыпался по судам, и в этой суете у меня было немного времени.
Зою я нашёл глазами сразу — она стояла у бани, на своём всегдашнем месте, чуть в стороне от толпы. Я прошёл к ней через берег, и люди расступались, не глядя, — понимали.
Мы зашли за угол, где никого не было.
Она не заплакала. Я знал, что не заплачет — не та порода. Она стояла и глядела на меня снизу вверх, и руки её что-то делали с моим воротом.