Речной Князь. Книга 6: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он подошёл ко мне и остановился в двух шагах, держа братину перед собой.

— Я атаман, — сказал Бурилом. — Хлынов мой, и ватага моя, и так оно и останется. Но эту войну задумал не я. Её задумал он, и оружие для неё сделал он, и вести её будет он. — Атаман поднял чашу. — И оттого первым нынче пьёт Кормчий. А вы все — за ним. И кто выпил после него, тот на этой войне его человек. Не мой. Его.

Он протянул мне братину.

Я взял её за оба уха. Она была тяжёлая — тяжелее, чем казалась, — и мёд в ней стоял тёмный, с плавающими крошками воска.

Больше сотни человек глядели на меня. И ещё три сотни — из толпы за строем.

Говорить длинно было нельзя. Длинно говорят те, кто не уверен.

— Я вас туда веду, — сказал я, — откуда не все вернутся. Врать не буду, Атаман уже сказал правду. Скажу одно: я никого из вас не потрачу зря. Всякая жизнь, которую можно сберечь, будет сбережена — на то и пушки, чтоб враги умирали, а не мы. А кто всё же ляжет — того будут помнить здесь, в Хлынове, покуда Хлынов стоит. И семью его будет кормить общий котёл, пока есть котёл.

Я поднял чашу.

— За то и пью.

Мёд был крепкий, старый — Дарья берегла его пуще глаза. Я сделал три глотка, как положено, и передал чашу Волку.

Волк принял, отпил и сказал одно слово:

— Веди.

И передал дальше.

Чаша пошла по рукам.

Лыко отпил и передал зелёному соседу, и тот принял её так бережно, будто она стеклянная. Брага. Ворон. Клещ с Бугаём. Чаша шла вдоль строя, и над берегом стояла тишина, только вода под мостками да шаги тех, кто подносил и доливал — Дарья с Улитой ходили вдоль строя с кувшинами, потому что на сотню ртов одной чаши не хватало.

Дошло до артиллеристов.

Хвощу поднесли на носилки. Он принял братину обеими руками, поглядел в неё и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Я из такой пил в дружине. Сколько годов с тех пор прошло. Думал, не доведётся боле.

Отпил и передал Кутырю.

Дошло до лесных. Кряж принял чашу, помедлил — и прежде чем пить, отлил малость на песок, себе под ноги. Его десяток сделал так же, один за другим. Никто им слова не сказал, потому что их боги, их обычай, а чаша одна на всех.

Последним пил Щукарь.

Старик принял братину, заглянул в неё, поболтал остатки.

— Ишь ты, — сказал он. — Аккурат на меня и осталось. Стало быть, судьба.

Выпил до дна, перевернул чашу кверху донцем — показать, что сухо, — и вернул Бурилому.

Атаман принял братину, поднял её над головой, пустую, и держал так, покуда все глядели.

— Ну, — сказал он. — Быть по сему.

После братины берег ожил, а народ засуетился — пошла погрузка последнего: котлы, вязанки болтов, короба с сухарями. Строй рассыпался по судам, и в этой суете у меня было немного времени.

Зою я нашёл глазами сразу — она стояла у бани, на своём всегдашнем месте, чуть в стороне от толпы. Я прошёл к ней через берег, и люди расступались, не глядя, — понимали.

Мы зашли за угол, где никого не было.

Она не заплакала. Я знал, что не заплачет — не та порода. Она стояла и глядела на меня снизу вверх, и руки её что-то делали с моим воротом.