— Боятся — это когда бегут. А уважают — когда сами дорогу дают.
Волк вышел из дома последним, и двор на вздох притих.
Вот кто умел носить чёрное. Плащ, доспех, перевязь — всё сидело на нём, как шкура на звере, и даже я поглядел дважды. Порода, ничего не скажешь. Боярская кость и в разбое кость.
— Ну? — Волк оглядел строй, поморщился на Клеща, поправил ему пряжку одним движением. — Идём князей хоронить. Не каждый день, между прочим. Соберитесь, смерды, — на вас город смотреть будет.
— А ты, гляжу, выспался ради такого, — не удержался Бес. — Румяный весь. Или свёклой щеки подводил?
— Я, в отличие от некоторых, ночью не нырял за… — Волк осёкся на полуслове, покосился на молодых у ворот, — … за раками.
— Знатные были раки, — вздохнул Клещ мечтательно. — Увесистые.
Шли через город строем, и город делал то самое, про что говорил Лыко: давал дорогу.
Народ тёк к площади со всех концов — весь город тёк, с бабами, с детьми на плечах, с дедами, которых вели под руки, — и при виде нас поток раздавался, прижимался к тынам, и по нему бежал шёпот, как ветер по ржи: чёрные, чёрные идут. Мальчишки бежали вдоль строя стайкой. Какая-то старуха крестила нас с крыльца — поблагодарила так.
У поворота на площадь в толпе замахали руками.
— Кормчий!!! Сюда! Мы тут! Мы вам место!.. — Радко, в новом кафтане, пунцовый от натуги, растолкал локтями пол улицы. — Я с рассвета стою! Я говорю — Кормчий пойдёт, надо встать, чтоб видно! А этот говорит — чего там глядеть, топором махнут да и всё…
— Я не так говорил. — Грек стоял рядом, сухой и торжественный, в чистом кафтане, из под которого, впрочем, всё равно торчала прожжённая рубаха. — Я говорил: казнь — дело скучное. Умный человек ходит не глядеть, а слушать. Нынче, — он поднял палец, — будут говорить интересное. Я чую.
— Чует он! Носом своим палёным!..
Мы прошли, и я успел увидеть, как Грек, не глядя, ухватил Радко за шиворот — тот полез было за нами прямо через строй.
Площадь открылась вся разом — и я такой её ещё не видел.
Народу стояло — яблоку некуда упасть. Площадь, крыши, тыны, деревья, всё было усажено людьми. Посреди возвышался помост — свежего тёса, сколоченный за ночь, и на нём столб да колода. У помоста — стража Твердилы в два ряда. Сбоку, на почётном месте, — скамьи. Посадник Судимир в лучшем своём при бархатной шапке, вокруг бояре, купцы первой руки, всё, что в городе зовётся властью.
А настоящую власть я нашёл не сразу.
Сонный сидел на чужом крыльце через площадь, в тени навеса, среди каких-то старух, и издали был неотличим от дремлющего деда, каких на всякой площади дюжина. Гордяту я выцепил у весовой избы. Он стоял в толпе бояр средней руки, сухой, незаметный, глядел мимо помоста. Румяный нашёлся у купеческих рядов, смеялся чему-то с приказчиками.
Четвёртого я не нашёл.
Я прошёл толпу глазами дважды, но молчуна не было нигде. Или был так, что и я не видел.
Мы встали по правую руку от помоста, строем, чёрной стеной. Толпа глядела на нас во все глаза, и я слышал, как в передних рядах вполголоса разбирали, который тут Кормчий.
— Вон тот, высокий!
— Да не, высокий — это Волк ихний. Кормчий — вон, слева.
— Такой молодой?..
— А ты на рожу, на рожу его глянь. Молодой, да смотрит — как глядит.
— Ой, девоньки, а глазищи-то…
— Чего глазищи?
— Да ничего. Стою вот и крещусь.
— А правду бают, он с водяным кумовья? Мне сваха божилась: он на воду глянет — и вода ему кажет, где чего лежит.
— Дура твоя сваха. Не с водяным. С Чернобогом у него уговор, вот с кем. Он ему железо — тот ему кровь. Мне зять сказывал, а зятю люди с пристани.