— Времена меняются, голубчик, — продолжает Рыков. — Место губернатора нынче пустует. И его кто-то займёт. Человек серьёзный, с видением. И этому человеку понадобятся вокруг люди понимающие. Расторопные. Которые умеют доводить дело до конца, а не разводят руками. Понимаете, к чему я?
— Понимаю, Аркадий Львович, — глухо отвечает следователь и снова морщится.
— Вот и славно. Сделаете дело — будет вам небо в алмазах. Звание, новая должность, кабинет с видом на море, а не эта ваша конура. Я умею благодарить тех, кто меня не подводит.
Повисает пауза. Голос Рыкова становится сухим и твёрдым:
— Но я так же хорошо запоминаю тех, кто меня подвёл. И у этих людей, Бронислав Эдуардович, будущее выходит совсем короткое. Без звания, кабинета и пенсии. Надеюсь, мы поняли друг друга.
— Поняли, — выдавливает Гнедин.
— Замечательно. Даю вам неделю. Найдите, чем прижать графа так, чтобы он не выкрутился. Улику, свидетеля, что угодно. Мне нужен результат, а не отчёты о проделанной работе. До связи, голубчик.
Гудки.
Гнедин медленно опускает мобилет на стол. Смотрит на грязные кружки, на разбросанные фотографии, на серую папку с делом, которое сожрало его сон, его нервы и, кажется, вот-вот сожрёт всё остальное.
Он берёт верхнюю фотографию — с лицом графа в отсветах огня. Долго смотрит.
— Ну и во что же ты меня втягиваешь, Скорпионов, — говорит он тихо.
Потом тянется за холодным кофе, делает глоток, морщится и придвигает папку ближе. Надо работать, если шкура дорога.
Утро начинается с гвалта за воротами.
Я узнаю о нём ещё до того, как выхожу — по гулу голосов, что просачивается даже сквозь толстые стены. Подхожу к окну, отодвигаю штору. У ворот поместья — толпа. Журналисты, их спутать невозможно ни с кем. Слетелись, как вороньё на падаль.
— Дождались, — бормочу.
Достаю артефакт-наушник, вставляю в ухо. Набираю Савельева.
— Святослав Егорович, — говорю. — У меня под забором вся крымская пресса.
— Мы ждали этого, — отвечает он спокойно. — Вопрос простой: прятаться или выйти?
— Что посоветуете?
— Прятаться — хуже. Спрячетесь — напишут, что вам есть что скрывать. Молчание — это признание. Журналисты всё переврут, потом будет тяжело отмыться.
— Значит, лучше выйти.
— Именно. Я подскажу, если вас попробуют затащить в ловушку. Только одно правило, граф: не оправдывайтесь. Оправдывается виноватый. Вы — оскорблённая сторона.
— Оскорблённая сторона, — усмехаюсь. — Мне нравится, как это звучит.
— Тогда идите. И держите лицо.
Наскоро надеваю пальто и спускаюсь, поправляю ворот, выхожу за ворота. Тут же в лицо бьёт волна — вспышки, крики, десяток микрофонов тянутся ко мне, будто щупальца.
— Граф Скорпионов! Правда ли, что вы причастны к убийству губернатора?
— Ваше сиятельство, вы отрицаете обвинения следствия?
— Прокомментируйте фотографию с места преступления!
Поднимаю руку. Толпа чуть притихает.
— Господа, — говорю слегка улыбаясь. — Я вышел к вам ненадолго. Уважаю вашу работу, но у меня, в отличие от некоторых, дел хватает и без этого ажиотажа.