Император слушал этот разговор, не вмешиваясь, а потом сказал своё:
— Передайте по всем участкам: резиденция принимает всех. Солдат, раненых, горожан — всех, кто дойдёт. Госпитальный блок и склады открыть. И пусть на серпантине их кто-нибудь встречает. Люди, которые дошли, должны видеть, что их ждали.
Распоряжение выполнили немедленно и с облегчением: людям, весь день слушавшим, как умирают другие, было необходимо хоть что-то делать руками. Вниз, к серпантину, ушли караульные и половина штабной обслуги. Первые группы с северных участков начали подниматься к резиденции ещё до темноты — обожжённые, оглохшие, несущие своих раненых и чужих детей.
Доклады теперь сходились к одному слову, и дежурные старались не произносить его целиком: не сдержим. Не сдержим у развязки. Не сдержим на серпантине. Вопрос был не в том, остановим ли мы их. Вопрос был в том, сколько часов осталось до того, как они войдут сюда, в этот кабинет, где на карте ещё горели значки отрядов, которых больше не существовало.
Борисевич подошёл ко мне у большого окна. За весь вечер он снова не пошутил ни разу — по этому признаку в кабинете можно было измерять обстановку точнее, чем по карте. Генерал-губернатор тронул меня за рукав и наклонился.
— Александр Иванович, — шепнул он. — Посмотрите на государя. Только не сразу.
Я выждал и посмотрел. Иван Константинович стоял над картой погибающего города — прямой, собранный, руки сложены за спиной. В лице его не было ни страха, ни того оцепенения, которое взрослые часто принимают за мужество. Там было спокойствие — ровное, глубокое, почти безмятежное. Так смотрят не на конец партии — на её середину.
— Много лет живу, — шепнул Борисевич. — Горящие города видел, государей видел разных. Такого — не видел. От горшка два вершка, а он спокоен, как я перед рыбалкой. Он что-то задумал?
— Не знаю, Генрих Христофорович.
Я действительно не знал. Пока эфир бубнил своё «не сдержим», я перебрал в уме всё, что могло бы оправдать такое спокойствие: форты, остатки эскадры, какой-нибудь резерв, о котором забыл доложить мне собственный штаб. Список вышел короткий и неубедительный. Мальчик же стоял над картой горящей столицы так, словно ждал не конца, а начала.
Глава 10
«Базальт» замолчал.
Почти час он продержался. Развязку у подножия холмов противник брал трижды: первые два раза откатывался, оставив на съездах подбитого паука и пехоту, которой эвакуация уже не требовалась. Командир «Базальта» докладывал об этом сухо, как о починенном водопроводе, и я успел решить, что представлю его к награде — если доживём оба и будет кому подписывать листы. О третьем штурме он доложить не успел. Частота пошуршала помехами, затем чужой голос произнёс несколько слов.
Хозяин у частоты сменился. Короче об этом не скажешь.
— Гребень, — сказал Гинце от окна. Пенсне он держал в опущенной руке: то, что происходило снаружи, было отлично видно и без оптики. — Они выходят на гребень.
Они действительно выходили на гребень. По серпантину, петля за петлёй, поднимались колонны — размеренно, походным порядком, без единого выстрела, потому что стрелять по ним было больше некому. Последний заслон из тех, кого мы успели отвести, остался между второй и третьей петлёй. Об этом я знал из одного-единственного доклада, оборванного на середине слова. Додумывать окончание я не стал. Окончания у таких докладов одинаковые.
Город из окон был виден целиком. Прежде для этого требовались экраны — теперь хватало стекла. Пожары расчертили кварталы точнее любой штабной карты, и по этой карте выходило, что горящего в городе больше, чем целого. Между пожарами лежала темнота, и я знал, чем она заполнена: внизу вперемешку остались космопехи, ополченцы и те, кто не носил ни брони, ни оружия. Похоронные команды этой ночью не работали. Некому было.
Доклады в кабинет приходили теперь короткие, словно связисты экономили слова наравне с боеприпасами. «Сдержать не можем». «Отходим к подножию». «Противник у нижней дороги». Кольцо, которое ещё вчера рисовалось на экранах пунктиром, стало сплошным и подошло к холмам вплотную. Пунктир вообще быстро становится сплошной линией, если ему не мешать.
— Государь, — сказал я, отворачиваясь от окна. — Оборону комплекса я принимаю на себя. С вашего разрешения.
Иван Константинович сидел в кресле и смотрел внимательно и ясно.
— Принимайте, Александр Иванович, — кивнул он. — Только не прощайтесь со мной, пожалуйста. Ещё рано.
Я и не собирался прощаться. Но мальчик угадал слова, которые я репетировал про себя, и от этого сделалось не по себе — второй раз за день.
Я вышел из кабинета. В приёмной караулы вернулись с внешних постов и теперь молча снаряжали магазины. Я нашёл взглядом старшего из офицеров императорской охраны — немолодого, со старым ожогом на скуле, полученным явно не сегодня и двух его помощников.
— Совещание. Немедленно. В малой галерее.
— Генерал-губернатора пригласить? — спросил старший.
— Меня приглашать не нужно, — отозвался Борисевич из-за моей спины. — Я имею дурную привычку оказываться там, где обо мне только что вспомнили.
Для семидесятилетнего человека, у которого на глазах догорал его город, держался он прямо. Пожалуй, слишком прямо.
Офицеры вошли следом, печатая шаг, и встали так, чтобы одновременно видеть меня, стену со схемой и окна. Привычка становиться там, откуда видны окна, говорит о биографии больше любого послужного списка.
Почему именно здесь? Во-первых, малую галерею украшала голосхема комплекса — парадная, для высоких гостей, с золочёными подписями «Оранжерея», «Бельведер», «Каскад». Для войны она годилась плохо, но война сегодня вообще мало считалась с тем, что для неё годится.
— Положение объяснять не стану, — начал я. — Вы видели его из без доклада. Через пару часов они закончат с гребнем и займутся нами. Вопросов у меня три: люди, оружие, время. Начнём с людей. Докладывайте.