— Открытым текстом, — повторил мальчик. — Они не стесняются друг друга.
— Им велено не стесняться. Наглядный урок продолжается. — Я взял канал южного участка: — Второй линии — принять уцелевших с эстакады. Съезды не занимать, стоять в глубине кварталов. Больше отделения не собираться.
Приказ был правильный и опоздавший — сочетание, из которого на войне состоит почти всё.
Император подошёл к карте с сектором южного участка и постоял над ним. Пятно на месте эстакады медленно остывало из белого в тёмное.
— Сколько успело выйти? — спросил он.
— Дежурные считают, государь, — отозвался Гинце. — По первым перекличкам — меньше половины.
Мальчик кивнул, коротко и по-взрослому, и вернулся к общей карте. Больше он ничего не спросил, и правильно сделал: остальное дорассказал бы любой, кто хоть раз слышал, как считают перекличкой.
На северном вокзале война шла под крышей.
От стеклянных сводов дебаркадера к этому моменту остались одни рёбра, и между ними слоями висел дым. Майор Скиба принял бой среди составов: перроны, мёртвые вагоны, бетонный пешеходный мост над путями. Обещанные расчёты добрались к нему до штурма и втащили на мост трофейное оружие, взятое у гидроузла. Это решило первые полчаса.
Паук вломился на привокзальную площадь, снёс парадные двери вместе с куском стены и сунул башню в главный зал — хозяином, которому забыли объяснить, что бывают чужие дома. С моста, почти в упор, по нему работали в четыре ствола — по узлу башни, туда, где под панцирем светились накопители. На третьем попадании накопители ответили сами: вспышка выжгла машине нутро, и она осела в собственном проломе, намертво закупорив его для своих же.
Тогда пехота противника полезла через окна и багажные пандусы. В залах началась война, для которой башни не нужны: перебежки между колоннами, гранаты, ратник против ратника на дистанции вытянутой руки. Люди Скибы дрались злее — им было за что. Штурмовиков было вчетверо больше, и они умели ждать. К исходу гарнизон держал только дебаркадер и пути.
Помогали железнодорожники — те, кто отказался уходить. Своё хозяйство они знали наизусть: подсказывали, какие вагоны пустые, а какие гружёные и держат осколки, вскрывали служебные переходы, не значившиеся ни на одной схеме, выносили раненых по кабельным тоннелям. Один из них, пожилой, в оранжевом жилете, всю дорогу ворчал, что по путям ходить не положено. Порядок был его последней территорией, и он оборонял её, как умел.
— Кабинет, говорит Скиба. — Голос майора в эфире был сорванный, но ровный. — Вокзал не удержу. Вывожу людей по выемке на вторую линию. Прикрытие оставляю себе. Не вздумайте отменять приказ.
Спорить не стали. С человеком, который уже всё решил, спорят только те, кому ничего не грозит.
Заслон продержался восемнадцать минут. Потом командир штурмовиков, положивший в залах слишком многих, поступил по инструкции — и над северным вокзалом назвали квадрат. Плазма пришла в рёбра дебаркадера, прошла их насквозь и легла в пути. Горело всё, что горит, и многое из того, чему гореть не положено.
— Кабинет, говорит Скиба, — сказал эфир в последний раз, сквозь треск. — Люди выведены. Заслон… заслон своё сделал. Остальное — потом.
Потом не наступило.
Вскоре город стало видно из окон кабинета лучше, чем с экранов.
Резиденция располагалась на холмах, и с её высоты столица читалась целиком: зарева по всей дуге от промзоны до реки, столбы дыма, стоявшие в безветрии прямо и торжественно, точки пожаров там, где недавно были кварталы. Зачистка шла по квадратам, и именно в этой методичности было самое страшное: город выжигали не в ярости, а по расписанию. Ярость выдыхается. Расписание — нет.
Где-то под этими столбами дыма ещё работали отряды с минеральными позывными — те, что остались. Позывных с каждым часом становилось меньше, и каждый замолчавший дежурные вычёркивали из переклички не сразу: выжидали лишний круг связи, потом ещё один, потом смотрели друг на друга и вычёркивали.
Эфир стал страшнее картинки. Он больше не кричал — он бубнил, десятками уставших голосов, и каждый говорил одно и то же разными словами: отходим, несём потери, дайте куда-нибудь раненых. Городские ополченцы держались рядом с космодесантом и умирали рядом с ним же; разница между кадровым солдатом и вчерашним гражданским к этому часу стёрлась до неразличимости. У смерти вообще плохо с кадровым учётом.
«Кварц» вышел на связь в последний раз не голосом своего командира. Командир лежал у ограды госпиталя вместе с половиной своего отряда. Говорил врач.
— Кто может идти — отправлены с провожатыми, — сказал он так спокойно, что у дежурных остановились руки над пультами. — Мы остаёмся с лежачими. Запишите это куда-нибудь. У вас там, говорят, записывают.
— Записываем, — ответил император раньше, чем кто-либо из нас успел потянуться к каналу. — Всё записываем, господин доктор. И вас — тоже.
Через шесть минут квадрат госпиталя перестал существовать — с защитниками, с лежачими, с горожанами из подвалов соседних домов. Плазме безразлично, кто в квадрате. На то она и плазма; вопросы следует адресовать тому, кто называет квадраты.
Потом отошла от реки группа «Слюды» — то есть то, что от неё осталось: каждый третий остался на набережных. Командир её доложился, довёл людей до второй линии, сдал их соседям и только после этого сообщил, что ранен сам. В другой день я представил бы его к награде. Сегодня наградой было дожить до вечера, и раздавал её не я.
Кольцо, охватывавшее всю столицу, теперь стянулось до размеров одного района. Этим районом были холмы. «Базальт» зацепился за развязку у их подножия — последнюю перед серпантином, ведущим к резиденции.
— Командующий, вижу машины на проспекте, две, идут к развязке, — доложил командир. Голос у него был уже не злой — рабочий. Злость тоже кончается, остаётся ремесло. — Пропущу под опоры виадука, там и встречу. Но после них придут ещё, а после ещё — небо. Сколько мне держать развязку, господин командующий?
— Сколько сможете. Минус одна минута, — ответил я. — Эту минуту потратите на отход. Мёртвые вы мне развязку не удержите.
— Понял. Минус одна.