— Откуда у гражданского генерал-губернатора корабельная броня в количестве, достаточном, чтобы зашить в стены трёхэтажный дворец?
— По накладным это утеплитель, — с достоинством ответил Борисевич. — Зимы на Сураже суровые.
— Утеплитель.
— Сертифицированный. С печатями.
Я решил, что следствие по этому делу закрою за истечением всех мыслимых сроков давности. Война умеет за одну ночь переписывать растраты в подвиги — пусть хоть раз поработает на нас.
Картина собралась, и впервые она мне нравилась. Белый трёхэтажный корпус с резными наличниками: снаружи свадебный торт, по содержанию линкор. В его подвале — дверь, которая числится стеной. За дверью — двадцать два километра тоннеля, в конце которого у Империи остаётся император. Оборона холма обретала смысл, который можно произнести вслух и не поморщиться: мы больше не удерживаем позицию — мы её продаём. По частям, торгуясь за каждый рубеж, а на вырученное время покупаем одно-единственное: мальчик уходит вниз.
— План такой, — сказал я. — Парк отдаём, как вы и задумали: любезно, с угощением на каждом рубеже. Оборона постепенно стягивается к главному корпусу. Корпус — последний оплот: с вашей кладкой и вашим… утеплителем он обойдётся противнику дороже всего остального холма. И в момент, который выберу я — не раньше и не позже, — государь уходит в тоннель.
— Государь не согласится. Вы его слышали: он не прощается и не уходит.
— Слышал. Поэтому спрашивать согласия я не буду. — Слова вышли тяжелее, чем мне хотелось. — Самое трудное в спасении людей — уговорить их спасаться, а времени на уговоры у нас не останется. Пусть потом разжалует меня хоть в юнги — живой. Мёртвые императоры не разжалуют никого, и это единственная привилегия, которой я ему не желаю.
Борисевич наклонил голову — медленно, как подписывают тяжёлый приказ.
— Принято, Александр Иванович. Тогда распределим роли. Себе прошу главный корпус, северный фасад, те самые узкие окна. Я их проектировал — мне из них и стрелять. Дом мой, гости пришли без приглашения, и счёт к ним у меня личный.
— Счёта не отменяю. Желание чту. — Я свернул подземную схему, и карта снова сделалась невинной: клумбы, каскад, оранжерея. — Но стрелков в этом доме хватит и без вас, Генрих Христофорович. А дело, которое я собираюсь вам поручить, важнее любого сектора обстрела.
— Важнее, чем встретить их на пороге собственного дома?
— Значительно. — За окнами галереи загромыхало: передышка кончалась, а с ней кончалось и время, отпущенное на разговоры. — И, кроме вас, поручить его мне некому.
Борисевич посмотрел на меня долго и внимательно — так он когда-то смотрел на схемы чужих оборонительных линий, отыскивая, в каком именно месте его собираются обмануть.
— Слушаю, — сказал он.
Глава 12
В кабинет я вернулся быстрым шагом и уже от дверей махнул дежурному связисту: освобождай. Тот вскочил из-за пульта управления с готовностью, делавшей честь его сообразительности.
Император по-прежнему стоял у карты, заложив руки за спину, и о том, куда я отлучался и о чём условился с Борисевичем, не спросил ни словом. Гинце у окна лишь поднял глаза от планшета и опустил их обратно. В этом кабинете удивительно быстро выучились не задавать вопросов, ответы на которые пока нельзя произносить вслух. Я был благодарен обоим.
Пульт принял мой допуск, и на экране развернулась схема комплекса. Несколько секунд я просто смотрел на неё. Ещё с утра это был план усадьбы, где самым грозным словом значилась «Оранжерея». Теперь ему предстояло стать планом боя, и от того, как я расставлю по нему людей, зависело, сколько мы продержимся.
Гинце, разумеется, не удержался.
— Если желаете моё мнение, Александр Иванович, извольте. — Он подошёл, неся планшет перед собой, как поднос с дурными вестями. — Правильное решение таково: добровольцев без ратников выдвинуть вперёд, на периметр и в смежные здания. Гвардию в броне оставить в главном корпусе, за нимидийскими плитами, свежей к решающей фазе. Оборона выигрывает до сорока минут. Это много.
— Теперь переведите с процентного на русский, — сказал я, не отрываясь от схемы. — Вперёд выставляем дворян с фамильными саблями, слуг и писарей. Их убивают первыми, пока гвардия отдыхает в самом прочном здании планеты. Ничего не перепутал?
— Ничего. — Гинце даже не моргнул. — Заметьте: я не говорил «хорошее решение». Я говорил «правильное».
Я не стал огрызаться, просто принялся за работу. Взводы охраны в ратниках уходили из главного корпуса наружу: к внешней стене, в смежные здания, на подступы к трём проездам — на рубежи, расписанные ранее Борисевичем. На крыши затаскивали пулемёты, расчёты гранатомётчиков с боезапасом разбирали верхние этажи и парапеты. Дворян, слуг и прочих добровольцев без брони я сводил обратно в резиденцию: к узким окнам северного фасада, во внутренние караулы, вниз, к беженцам. Дворяне приняли известие о том, что оборонять их будут другие, по-разному, но спорить ко мне не пришёл ни один. Учить кого-либо этикету лично так и не потребовалось. Командиры один за другим подтверждали приём, и в их голосах мне нравилось всё, кроме количества самих голосов.
— Осмелюсь доложить, господин контр-адмирал, — прозвучал в канале старший офицер охраны, тот, со старым ожогом на скуле. — Гвардия просит оставить её у стен резиденции. Ближе к государю.
— Гвардия выполнит приказ, — ответил я. — Пауков к стенам подпускать нельзя: плиты есть только у главного корпуса, остальным зданиям плазму держать нечем. Чем дальше от дворца начнётся бой, тем позже он до дворца дойдёт. Работайте, господа.
Канал закрылся, и я поймал себя на том, что оправдывался перед подчинённым. Верный признак решения, которое далось дорого. Дешёвых у меня всё равно не осталось.
Среди подтверждений нашлось место и метрдотелю: позицию у парадных дверей главного корпуса он отстоял и, если верить караулу, с винтовкой в руках остался метрдотелем до последней пуговицы. Командир «Слюды» принял свои полтора сектора у окна караулки — рука в лубке, взгляд рабочий. Гарнизон получился странный. Зато упрямый, а упрямство этой ночью ценилось дороже брони.
Потом пришла пауза — из тех, что хуже обстрела. Город внизу догорал, и зарева красили холм снизу в цвет остывающего железа. Парк в этом дрожащем свете лежал неподвижный и нарядный, аллеи расчерчивали темноту прямыми линиями, и в конце каждой линии молчали люди в броне, которых я туда послал. Я проверил связь с каждой огневой точкой — их набралось сорок с лишним — и заставил себя отойти от пульта на три минуты: выпить воды и разжать челюсть. Помогло лишь наполовину.