Однако потребительский спрос все равно влиял на то, какие игрушки будут производиться и как они будут выглядеть. В 1939 году, например, артели «Елочная игрушка» сделали замечание за неестественно желтые волосы у ватной пионерки. Представители артели возразили, что первоначально они предлагали сделать волосы каштановыми, но Союзкультторг отказался от шатенки в пользу блондинки[157].
Технологические особенности елочной игрушки тоже не в последнюю очередь управлялись спросом. Многие считали, что советские стеклянные игрушки по качеству хуже, чем дореволюционные или немецкие: стекло тяжелое, толстое, и поэтому формы грубоваты. Но так вышло не случайно: среди ранних игрушек были сделанные из тонкого стекла[158], и покупатели их критиковали. Во-первых, они были слишком дорогими для большинства покупателей, а во-вторых, тонкое стекло легко билось, что затрудняло его транспортировку, и в конечную точку приходило много разбитых украшений. К тому же для организаций, устраивавших массовые праздники (а именно они были крупнейшими покупателями), хрупкая игрушка, которую легко может разбить ребенок, была небезопасна и неприемлема. Поэтому производители постепенно перешли на более прочные игрушки из толстостенного стекла.
Некоторые игрушки, несмотря на художественные достоинства, так и не были выпущены или были выведены из ассортимента из-за высокой себестоимости и, соответственно, цены для конечного потребителя[159]. В середине 1960-х годов производство стеклянных игрушек на прищепках также сократилось именно потому, что снизился спрос. Производители отметили, что наиболее интересные в художественном плане объекты для потребителей слишком дороги, и запрос на формовые игрушки на прищепках снизился в пользу шаров, «абстрактных» подвесок, бус и т. д.[160], которые в тот момент приобрели огромную популярность[161]: мода на минималистичные, графичные интерьеры диктовала совсем новое убранство елки. Кроме того, такие фигурки плохо держались на ветках и легко бились. Несмотря на это, «прищепки» продолжали утверждать и в 1960-е годы, но выпускалось их все меньше.
Глава 4. Елочная игрушка и визуальная культура эпохи
Елочное украшение — удивительный и парадоксальный объект. Формально это игрушка, но предназначенная не для детской игры (хотя ватные или картонные елочные украшения все же часто становились ее участниками, особенно когда других игрушек не хватало). А еще это скульптура, создание которой сопряжено с монументальными художественными задачами, характерными для этого вида искусства, но очень маленькая, хрупкая и уязвимая. Это и предмет искусства, предназначенный для домашней короткой «выставки» один раз в год, но теряющий большую часть обаяния, если снять его с елки и поместить в витрину. Это авторская работа, воспроизведенная тысячами и сотнями тысяч экземпляров.
Как и любой предмет дизайна, елочная игрушка тесно связана со стилем своей эпохи, ее «визуальным словарем». Среди советских елочных игрушек много как очень реалистичных, так и тех, которые вообще ни на что не похожи (по поводу одного медальона коллекционеры так и не пришли к общему мнению, изображает ли он сову или сома). Почему так получилось? И как в стране, где доминирующим художественным течением был социалистический реализм, в игрушке допускалась существенная доля условности и обобщения?
Дискуссия о правдоподобности елочных игрушек напрямую связана с более широким обсуждением допустимости фантастического и сказочного в детской литературе. В 1920-х годах предполагалось, что тексты для детей должны быть прежде всего образовательными: педагоги и литературные критики настаивали на том, что реальность настолько разнообразна и увлекательна, а новые технологии и достижения настолько превосходят любую выдумку, что никакой нужды в сказке нет и, более того, она лишь сбивает с толку и мешает воспитанию советского ребенка[162]. Целый шквал критики обрушился на антропоморфизм, когда зверям приписываются свойства человека. Например, популярнейшего детского писателя Корнея Чуковского упрекали за то, что дети принимают за правду его «дикие рассказы о животных» и потому эти тексты вредны[163]. Тем не менее уже в середине 1930-х годов политика детской литературы сделала «поворот к фантастическому», в том числе к сказке. Максим Горький, уделявший этому большое внимание, заявил, что для решения воспитательных задач с ребенком надо говорить интересно — а что может быть интереснее фантазии? Отразилось это и в игрушке — «сказочность» и «необычность» стали достоинствами, а не недостатками.
Однако дискуссия не прекращалась. Например, в 1951 году во время очередного обсуждения авторских образцов елочной игрушки сторонники реализма столкнулись со сторонниками стилизации: «Т. Розов считает, что “Голубя” в таком символическом решении давать нельзя, он по форме близок к эмблеме. В “Лебеде” стилизация деталей лебедя сильно снижает его качество. Тенденция стилизаторства в игрушке вредна, и с ней надо бороться. Единственный правильный путь — это реализм, а не выдуманное стилизаторство. Стиль должен идти от материала, его свойств… т. Лабунская считает, что нельзя всякую попытку дать декоративность называть стилизаторством. Не все игрушки по их свойству могут быть целиком реалистичны. <…> В этом образе должна быть сказочность, как и все украшения к елке»[164].
Из личного архива Д. Радченко
На заседании секции ХТС при Министерстве просвещения от 1 сентября 1956 была высказана мысль об условности елочной игрушки: «Что такое елочное украшение? Это украшение, первую роль в котором играет декоративное оформление, а все остальное и даже содержание играет второстепенную роль. А что мы имеем в картонажном елочном украшении? Большинство просмотренных нами образцов представляют собой точные копии рисунков животных и птиц Брема. <…> Это не елочные украшения, не игрушки, это пособие, справочник по зоологии»[165]. В 1950-х годах произошло даже настоящее противостояние москвичей и ленинградцев: «…скульпторы Ленинграда или отправляются от устаревшего канона международной куклы… или же в поисках жизненной правды, впадают в натурализм, в жанр. Молодые московские скульпторы… стремятся отразить в художественном образе типические черты советского ребенка»[166].
Причина таких бесконечных дискуссий о том, должна ли игрушка быть правдоподобной или декоративной, заключается в разных функциях елки, которая, как мы помним, одновременно должна была и обучать, рассказывая о реальной жизни, и развивать воображение, и просто развлекать. Следуя первой из этих задач, контролирующие органы боролись за реалистичность. Например, за «нежизненный образ» и искажение форм сняли с производства елочные украшения кировской артели «Игрушка»: картонажи «Девочка в жабо», «Клоун в жабо», почтовый ящик[167]. Хотя стилизация сама по себе допускалась даже самыми ярыми сторонниками реализма, смешивать в одной игрушке натуралистичные и условные черты не рекомендовалось. Например, в 1937 году Комитет по игрушке отклонил ватную девочку в розовом платье «за неудачное сочетание реалистической маски с нарочито условным оформлением рук»[168].
По поводу пропорций разворачивались целые дискуссии. Особенно это касалось фигурок и картонажей, изображающих животных. Вот что пишет руководство «Елочная игрушка», выпущенное НИИИ: «Все рыбки, птички должны быть подвешены за спинку и висеть в естественном положении. <…> …Ширина рыбок, орехов, шишек и птичек должна отвечать естественному отношению ширины к длине»[169]. В 1956 году за недостоверность критикуют лису: «Морда совсем не лисья, передние лапы несообразно длинны. Отсутствует необходимый для лисы черный цвет на лапах»[170]. Маргарита Димзе после замечаний ХТС о нереалистичности картонажей, изображающих животных, даже работала с натуры, в зоопарке[171].
Из личного архива Д. Радченко
Существенной считалась и сомасштабность игрушек друг другу. Поэтому, например, в 1947 году артели «Кооперигрушка» указали, что в игрушке «Лягушка на улитке» лягушка должна быть больше улитки[172]. А в 1952 году за эту же проблему ругали московскую фабрику «Игрушка»: «И вот мне кажется, что весь ассортимент картонажей находится в таком состоянии, что ни одна фигура в масштабе не угадана… медведь меньше и бабочки, и цыпленка»[173].
На ХТС, обсуждая картонажи, могли отметить не только облик, но и особенности поведения животных: например, что глухарь чаще токует на суку, чем на траве, а дятел упирается хвостом в ствол дерева, а не сидит на нем, «поднявши хвост». Поскольку игрушка должна была быть прежде всего понятна и интересна детям, в обсуждениях ссылались и на мнение маленьких потребителей, которые участвовали в публичных просмотрах продукции артелей: «Ученица 4-го класса 613-й школы Куйбышевского района Ира Андрианова поблагодарила художников и работников артели от имени всех ребят за красивые елочные украшения. — Но зачем же вы положили под елку лягушку? — с недоумением спросила девочка. — Разве лягушки по снегу прыгают?»[174]
Ориентация на мнение детей может показаться формальной, но на самом деле она была очень важна. Для того чтобы успешно пройти комиссию, образец елочной игрушки должен был быть не столько похож на настоящее животное, сколько соответствовать привычным внешним признакам этого животного, быть узнаваемым. Например, при обсуждении набора «Золотой ключик» участники долго выясняли, допустимо ли филина сделать крупнее, чем бульдога. Художница даже получила экспертное мнение, что филин вполне может быть крупнее собаки этой породы, но аргумент не был принят во внимание: в этом случае соображения о том, как будут реагировать на игрушки дети, оказались важнее фактов. Белка в картонаже всегда изображалась только в профиль, иногда с орехом в передних лапках. С такой белкой дети уже были знакомы не только по иллюстрациям к «Сказке о царе Салтане», но и по конфетам «Грильяж» и «Белочка».
Из личного архива Д. Радченко
В то же самое время специалисты ратовали и за известную условность елочной игрушки. Во-первых, потому, что она развивает фантазию ребенка: «Поскольку это игрушка, к особому движению стремиться не нужно, ребенок сам доиграет»[175]. Во-вторых, потому, что елка должна прежде всего выглядеть ярко и нарядно. Вот, например, такая дискуссия вышла по поводу картонажа с изображением клеста, который упрекали в том, что он получился «не симпатичный». Защищая свою работу, художница Т. А. Рабатюшкова сказала, что зато игрушка познавательная, потому что клест — одна из самых зимних птиц: питается шишками, выводит зимой птенцов. Но на это она получила следующее возражение: «Для елки больше нужна декоративность, а не познавательность». Соответствие цвета игрушки цвету реального прототипа не считалось строго обязательным: «Основные требования, предъявляемые к елочным игрушкам, сводятся к тому, чтобы они были яркими, красочными, художественными, придавали елке праздничный вид. <…> Даже самые обыденные вещи — саночки или стульчик — могут иметь не существующие в действительности декоративные расцветки»[176]. Например, в 1951 году набор картонажей упрекали за «злоупотребление зеленым цветом», который не виден на елке[177]. Задачей было делать разноцветные, яркие игрушки, привлекающие внимание ребенка.
Впрочем, как-то раз в 1952 году на художественно-техническом совете вышел спор из-за цвета шубы деда-мороза. Одни участники предлагали сделать ему похожий на «жизненную правду» (как будто кто-то видел настоящего Деда Мороза!) оранжевый тулуп, потому что голубой цвет слишком «сентиментальный». Другие же утверждали, что «Дед Мороз не ямщик, а сказочный персонаж, голубой цвет — цвет льда, неба, отсвет снега, это один из основных цветов зимней природы и нельзя накладывать марку сентиментальности на природу, сказку и праздник»[178]. Договориться противникам так и не удалось, и в итоге для производства утвердили оба оттенка.
Из личного архива Д. Радченко
[157] Советские елочные украшения. Т. 2. С. 307.
[158] Галеева О. Первые советские елочные украшения… С. 24.
[159] Катюхина Е. М. Новые методы оформления стеклянно-елочных украшений // Материалы Всесоюзной технической конференции по обмену опытом в производстве стеклянных елочных украшений. Декабрь, 1967. М.: ВНИИИ, 1968. С. 24.
[160] Коссаковская Е. А. О состоянии производства игрушек в СССР в 1964 г. Цит. по: Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 297.
[161] Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 463.
[162] Леонтьева С. Г. Мюнхгаузен в 1920-е гг.: к истории авантюрности в детской литературе // Вестник СПбГУКИ. 2010. № 136. Декабрь. С. 135–142.
[163] Платт К. М. Ф. Доктор Дулиттл и доктор Айболит на приеме в отделении травмы // Веселые человечки… С. 111.
[164] Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 346.
[165] Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 296–297.
[166] Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 413.
[167] Советские елочные украшения. Т. 2. С. 386.
[168] Советские елочные украшения. Т. 2. С. 412.
[169] Лапковский В. М., Овешкова Ф. И., Данилевский В. Г. Елочная игрушка. С. 22–23.
[170] Советские елочные украшения. Т. 2. С. 437.
[171] Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 400.
[172] Советские елочные украшения. Т. 2. С. 325.
[173] Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 299.
[174] Встреча у елок… С. 4.
[175] Советские стеклянные елочные украшения. Т. 1. С. 429.
[176] Ершова О. Г., Райкин Л. А. Игрушки. С. 55.
[177] Советские елочные игрушки. Т. 3. С. 344.
[178] Советские елочные украшения. Т. 2. С. 415.
Конец ознакомительного фрагмента.