Затем мой взгляд снова падает на улыбающееся лицо мальчика, который вырастет и станет убивать женщин, связанных с его отцом — или тех, кого он сам считал связанными с ним.
Мой желудок скручивает, и я не могу не задаться вопросом, если бы Джейкоб был жив и узнал о том, что произошло между его отцом и мной...
Если бы я стала следующей.
Я быстро вздрагиваю, снова переворачивая фото на столе.
Меня здесь быть не должно.
Я отступаю и разворачиваюсь с твёрдым намерением уйти. Но затем мой взгляд просеивается сквозь сумрак и падает на руины на одной из тумбочек Оливера, и я с любопытством вглядываюсь в то, что вижу.
Уйди. Тебя здесь не должно быть.
Но я не могу уйти. Не тогда, когда я понимаю, на что смотрю. Краска отливает от моего лица, я дрожу, когда мои ноги подносят меня ближе. На этот раз моё внимание привлекают не признаки возможной алкогольной зависимости или призраки его прошлого.
А огромное количество использованных шприцев, разбросанных по поверхности тумбочки.
Пустые флаконы. Остатки упаковок бинтов. Салфетка с пятном крови.
Моё лицо бледнеет.
Какого чёрта я вижу? Героин? Фентанил? Ужас и страх вонзаются в меня двумя холодными ножами.
Я не хотела раскрывать так много.
Я начинаю отступать, когда страх сжимает грудь. Вот почему он не хотел, чтобы я приходила сюда.
Тебе нужно бежать.
Но мои ноги не слушаются. Я не могу отвести взгляд, спотыкаясь и пятясь от игл и бутылок.
Пока внезапно не слышу скрип пола за спиной.
— Какого. Хрена. Ты здесь делаешь?!
Оливер.
Я бы закричала, но моё горло сжимается. И вместо этого я могу лишь развернуться, пепельно-бледная, с широко раскрытыми от ужаса глазами, и посмотреть в яростное лицо Оливера.
Но на этот раз это другая ярость. Это не мрачный, надутый гнев, который я видела в нём раньше, не дикость, когда я видела, как он срывается. Это нечто большее; нечто масштабнее.
Нечто более глубокое, более тёмное и в сто раз страшнее.
Выражение его лица — чистая необузданная ярость. Когда я в ужасе смотрю на него, его глаза темнеют ещё больше. Его лицо искажается в демоническую гримасу, когда что-то выворачивает его наизнанку. Пока он не скрежещет зубами, а его глаза не становятся смертоносными щелями.
— Тебе сказали никогда не приходить сюда!
Ужас вонзает когти в моё сердце. Он звучит не как он. Это звучит как его адская, одержимая версия. Менее часа назад этот человек заставлял меня царапать стену, рыча мне грязные, греховные вещи, пока я кончала на его язык.
Теперь я смотрю на его мистера Хайда, версию, которая очень похожа на то, что он действительно собирается убить меня.
— Оливер, я...
Я вздрагиваю, бледнея.
— Мне жаль...
— Тебе жаль?! — ревёт он, заставляя меня всхлипнуть и съёжиться.