Я заставляю себя дышать. Я заставляю себя сосредоточиться на жидкости, наполняющей шприц. Я начинаю терять сознание, когда нащупываю руку, молюсь, чтобы попасть в вену, и вонзаю иглу. Игла рвёт кожу. Мой большой палец нажимает на поршень.
Пожалуйста, сработай, блять.
Я падаю на спину, глаза закатываются, и я теряю сознание.
Внезапно — секунды, минуты, кто знает, сколько прошло — воздух наполняет мои лёгкие. Кроваво-красный туман, застилающий зрение, начинает рассеиваться до пятен, затем полос, а затем просто дымки. Я снова моргаю, и туман полностью исчезает.
Это было слишком близко.
Я вдыхаю рваный глоток воздуха, задыхаясь от сладости кислорода, затем сажусь, прислонившись к кровати, голова тяжело лежит на матрасе.
Грёбаный ад.
Требуется огромное усилие, чтобы пошевелиться. Будто ярость высосала все силы из моего тела, оставив разбитую оболочку. Я плотно закрываю глаза, стиснув зубы.
Это становится хуже.
Гораздо хуже.
Я живу на украденном времени уже как минимум пять или шесть лет. Но я думал, что у меня будет больше времени. Мне нужно больше времени.
Для чего — понятия не имею.
И всё же, как бы сильно ненависть ни отравляла мои вены последние годы, и как бы сильно я ни сжигал свой мир дотла у своих ног, и сколько бы раз я ни думал покончить с этим, выстрелом в глотку...
Я никогда этого не делал.
Я вздрагиваю, делая дрожащий вдох, пока зверь медленно успокаивается и разжимает хватку вокруг моего сердца и лёгких. Пока монстр внутри меня становится всё меньше и меньше, отступая обратно в свою клетку.
Я медленно выдыхаю.
Я всегда давал себе разные причины не избавлять себя от страданий. Что застрелиться — путь труса. Что оставаться в живых хотя бы продлит память о моём сыне до того, как он погрузился в свою тьму.
Или что наследие, которое я оставлю, если выберу этот путь, будет выглядеть как чувство вины. Что чертовы говорящие головы в новостях окажутся правы, что я знал об убийствах и укрывал Джейкоба от закона, и покончил с собой, потому что не вынес того, что сделал.
Или, возможно, причина, по которой я никогда не приставлял пистолет к голове, в том, что в конечном счёте это было бы похоже на поражение.
И даже сейчас, с руинами Золотого мальчика в осколках у моих ног, я, блять, ненавижу мысль о поражении.
Медленно приступ отступает.
Мои брови глубоко хмурятся, когда размытый образ Розы, в ужасе бегущей от меня, всплывает на поверхность.
Блять.
Я научился очень хорошо не чувствовать ни капли вины или стыда, когда срываюсь. Люсиль даёт мне гораздо больше поблажек, чем должна. А Вентворт? Он очень хорошо умеет пропускать всё мимо ушей.
Но Роза...
Я стискиваю зубы.
Ей не нужно было этого видеть. Я имею в виду, да, ей не следовало сюда заходить. И если бы она случайно пролила моё лекарство до следующей поставки... ну, всё могло бы закончиться очень, очень плохо.
Например, моей жизнью.
Но даже так, я морщусь, когда вспоминаю ту другую версию себя, отправившую её в рыданиях из комнаты.
Теперь она, наверное, до смерти боится меня, и я не виню её. Но любопытно, почему мне не всё равно, когда я был совершенно доволен, позволяя всему миру бояться меня последние пару лет.