Я вздрагиваю, поднимая мизинец на квинту вверх от среднего «до», легко касаясь «соль» над ней. Снова звук — чистый мёд. Я нажимаю две ноты вместе, и тон хрустальный, чистый и идеально настроенный.
Мой пульс стучит в ушах, когда я подношу обе руки к клавишам. И прежде чем я осознаю, звук начинает литься из-под моих пальцев.
Это как дышать впервые за месяцы.
Впервые за месяцы я играю, и чувствую, что снова живу. Я даже не выбираю сознательно, что играть, оно просто начинает течь из-под пальцев — «Соната для фортепиано № 14 до-диез минор» Бетховена. Но это чувствуется так невероятно идеально в этот момент.
Для родословной пианино, на котором я играю. Для разрушающегося, но прекрасного старого дома, в котором я заперта. Для сломленного, злого и красивого мужчины, который преследует меня во сне и крадётся за мной тенью днём.
Мелодия тает из моего сердца и течёт сквозь конечности и кончики пальцев, разливаясь по клавиатуре. Мои глаза плотно закрыты, я чувствую, как двигаюсь в такт музыке — покачиваясь, танцуя, утопая в ней. Отдаваясь полностью звуку, пока последние дразнящие ноты не падают с пальцев и комната не затихает.
Время останавливается. Я позволяю затихающим нотам висеть в пространстве. Мои глаза остаются плотно закрытыми, будто их открытие разрушит этот идеальный момент. Моя грудь вздымается и опускается, соски напряжены и покалывают от соприкосновения с тканью. Чувственный жар разливается в моём нутре, пронизывая меня, пока я дрожу почти в физическом экстазе.
Идеально. Это идеа...
Я напрягаюсь, и волосы на затылке встают дыбом.
Я не одна.
Я разворачиваюсь и кричу. Или пытаюсь. Но звук застревает в горле — запертый, пойманный моим сердцем, пытающимся вырваться тем же путём.
Я вскакиваю на ноги, задыхаясь, когда мои глаза встречаются с массивным, дикоглазым силуэтом, нависающим позади, высасывающим саму душу из комнаты.
Оливер шагает в луч лунного света, как раз когда молния озаряет его окаменевшее, точеное лицо и тонкий шрам на нём, и я превращаюсь в желе.
— Я... я...!
Он пересекает пространство между нами за секунду. Я делаю жалкую попытку убежать, но я зажата между пианино и банкеткой.
Оливер останавливается прямо передо мной, превращая меня в пепел свирепым, огненным блеском в глазах, когда они опасно скользят по мне. Я вздрагиваю, когда его точеная челюсть скрежещет. Когда его глаза бесстыдно скользят по каждой части меня.
Его глаза становятся чёрными.
— Я... мне так жаль, — выпаливаю я, голос дрожит. — Я уйду...
— Подожди.
Я вздрагиваю, сердце снова подпрыгивает к горлу. Кожа покалывает.
Пульс бешено бьётся.
— Я...
Прежде чем я успеваю повернуться, или побежать, или сделать что-либо вообще, его рука поднимается, мощная, жилистая и сжимает мою — не настолько сильно, чтобы было больно, но достаточно сильно, чтобы было ясно: теперь не убежать.
Медленно я поворачиваюсь к нему, глаза широко раскрыты, кожа гудит от электричества, а его взгляд выжигает меня до самой души.
— Ты никуда не идёшь.
Глава 18
Сначала я думаю, что мне это снится.
Я просыпаюсь в темноте под низкий гул грома вдалеке, дождь стучит в окна спальни.
Но затем я напрягаюсь, брови хмурятся, я напрягаю слух — что? И затем я слышу это и понимаю, что только что разбудило меня.