Когда я открываю, я вздрагиваю, когда его большой палец заталкивает немного его спермы, которая была на моей нижней губе, мне в рот и на язык. Мои губы смыкаются вокруг его пальца, нежно всасывая, когда я снова глотаю.
— Ты всё приняла? Покажи.
Боже, почему всё это так чертовски горячо? Властный тон. Доминирование. Грязные слова, которые он говорит мне, и порочные, развратные способы, которыми он заставляет меня взрываться снова и снова.
— Открой рот и покажи, — тихо рычит он.
Я открываю. Мой рот открывается, и я даже слегка высовываю язык.
— Всё, — тихо бормочу я голосом, который звучит слишком чувственно, слишком грязно, слишком шлюшье, чтобы быть моим.
— Хорошая девочка.
Я всхлипываю, когда он поднимает меня, сжимая мою челюсть, и вдавливает свой рот в мой.
Глава 31
Он не остаётся на ночь. Но он укладывает меня в постель.
Он одевает меня в пижаму, смотрит, как я чищу зубы, а затем несёт меня в мою кровать.
На секунду мой пульс учащается, гадая, продолжится ли это. Присоединится ли он ко мне в постели, сорвёт пижаму, которую только что надел, и возьмёт остальное.
Грешно, как сильно я этого хочу.
Но этого не происходит. Оливер просто откидывает одеяло, укладывает меня в кровать и укрывает обратно. Он наклоняется надо мной, его глаза тёмно горят, когда он опускает губы к моим.
— Спокойной ночи, принцесса.
Затем он уходит, оставляя меня горящей и извивающейся под одеялом, пока я прокручиваю случившееся, пока сон наконец не забирает меня.
Затем я вижу во сне то же самое.
На следующий день я сижу за Страдивари в музыкальной комнате, рассеянно играя Шопена. Но мой разум так далёк от ноктюрна, который я играю, и это чистая мышечная память двигает мои пальцы по клавишам.
Я всё ещё думаю о прошлой ночи.
О нём.
Обо всём в нём.
Я чувствую, как сильно краснею, и внезапно перестаю играть. Одна моя рука поднимается, чтобы провести пальцем по губам. Я знаю, что это просто воображение, но клянусь, они всё ещё чувствуются распухшими от… активности прошлой ночи. И тупая боль в челюсти определённо реальна.
Моё лицо пылает, когда я прокручиваю фантазии, под которые заснула прошлой ночью. О том, как он наполнил мой рот своей спермой, а затем захотел большего.
Захотел всю меня.
Мои губы сжимаются, лицо краснеет так сильно, что пульсирует. Боже, как бы это вообще работало? Физически, как бы он вообще поместился?
Румянец на лице грозит сжечь меня заживо, когда я откидываюсь и делаю глубокий успокаивающий вдох.
Не только мысль о том, чтобы принять его физически, ошеломляет. Это принятие всего его — включая его тьму. Возможно, даже особенно его тьму. Потому что я люблю властный способ, которым он рычит мне в ухо и держит меня так, будто я принадлежу ему. Как он так легко проникает внутрь и извлекает грязные фантазии, о которых я даже не знала.
Ничто в этой ситуации не нормально. Он не нормален. Но и я теперь не нормальна. Возможно, поэтому всё это кажется таким неправильным, но в то же время таким восхитительно, греховно правильным.
— Тренируешься в игре Джона Кейджа, я вижу.