Вот он, вопрос, который весь вечер крутится у меня в голове.
Я открываю рот, но Григорий отвечает раньше меня.
— Отпустят. Во сколько утренник?
Я смотрю на него почти ошеломленно.
— В десять утра…
— В десять утра, — добавляет он так, будто речь идет о давно утвержденном пункте расписания. — Мы поедем на утренник.
— Но работа…
— Подождет.
— А если будет что-то срочное?
— Значит, решат без нас. Один час ничего не изменит.
— Один час? — тихо повторяю я.
— Даже два, если потребуется.
Маруся кашляет в кулак, пряча улыбку.
А у меня в груди вдруг становится так тепло, что я даже не знаю, куда смотреть — на него или в чашку.
— Спасибо, — говорю я тихо.
Он чуть склоняет голову.
— Это не одолжение, Антонина. Так правильно.
Так правильно.
От этих слов у меня сжимается сердце.
Он сидит у нас еще немного. Аришка показывает ему Алису и зайца, потом свои карандаши, потом книжку, в которой половина страниц уже разрисована.
Когда он наконец собирается уходить, Аришка тут же начинает торговаться.
— Еще пять минут.
— Уже поздно, — говорю я.
— Тогда три.
— Я еще приду, — мягко говорит Григорий.
— Точно?
— Точно.
Аришка великодушно отпускает его. Маруся уходит на кухню, а я почему-то сама тянусь за курткой.
— Я провожу вас, — говорю тихо.
Он только кивает.