Ученый, зодчий, каменщик (Ю. П. Спегальский): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Благодаря художнику древний Псков встал перед нами в своем первозданном средневековом облике. Город совсем не похож на современный. В первую очередь поражают не культовые постройки, а огромные купеческие палаты, особенно по сравнению с дошедшими до нашего времени. Палаты Поганкиных, Меншиковых, Трубинских выглядят совсем по-другому, чем сейчас. Речь идет, разумеется, не о внутренних помещениях, а о фасадах и, как говорят, объемной композиции: нижняя каменная часть всех палат несет одноэтажный, а то и многоэтажный верх. Как поразительно меняется от этого вид здания, его образ! Вместо замкнутого в себе, неприступного, похожего на крепость каменного блока перед нами многосложный, очень живописный комплекс с мощным каменным низом в качестве основания и легким деревянным верхом с балконами, гульбищами и светелками.

Надо ли считать эти «дополнения» действительной принадлежностью псковских зданий XVI—XVII веков или же перед нами плод фантазии художника?

Памятники гражданской архитектуры Пскова сохранились намного лучше, чем в других городах. Но свою подлинную ценность эти здания могут обрести только после того, как будет установлен их первоначальный вид.

Рано поставив перед собой именно эту цель, Ю. П. Спегальский в дальнейшем не пожалел сил для ее осуществления.

О светских постройках Древней Руси мы до сих пор знаем гораздо меньше, чем о культовых зданиях. Они гораздо реже упоминаются в летописях. Строить жилой дом из камня мог позволить себе только очень богатый человек. В древности к числу таких состоятельных заказчиков относились князь, митрополит или архиепископ, игумены самых крупных монастырей. Известно, что первые гражданские сооружения из камня были возведены в Киеве одновременно со строительством Десятинной церкви, то есть в конце X века. Это княжеские дворцы, выстроенные по заказу Владимира Святославича теми же мастерами, которые возводили Десятинную церковь. О них, так же как и о светских постройках в других городах — Чернигове, Переяславле-Южном, Смоленске, Полоцке, мы знаем по результатам археологических раскопок, иногда по скупым упоминаниям письменных источников.

Каменные жилые постройки возводились реже, чем деревянные, не только из-за дороговизны строительства, но и по соображениям гигиенического характера: жить в каменном доме считалось вредным для здоровья. Австрийский посол А. Мейерберг, проживавший в Москве в 60-е годы XVII века, писал: «Только несколько лет назад многие из них стали строить себе дома из кирпича либо из тщеславия, либо для того, чтобы безопаснее жить в них от очень частых пожаров. Со всем тем строят себе спальни из сосновых бревен, а для связи прошивают их мхом, говоря, что известка всегда имеет вредное свойство для здоровья, что и правда».

Расцвет древнерусского гражданского строительства приходится на XVII век. Из камня строят свои палаты высшие сановники государства и наиболее состоятельные купцы. Следует отметить, что одним из преимуществ каменного дома перед деревянным была огнестойкость. Это особенно было важно для купцов, ибо надклеточная часть здания нередко использовалась ими как хранилище товаров. Каменные кладовые, погреба и амбары строили и отдельно от жилого дома.

Много каменных зданий возводилось в Москве, где еще в 1471 году, как сообщает летопись, купец Тарокан заложил кирпичные палаты. Интенсивность каменного строительства резко возрастает в XVII веке.

Остатки каменного дома конца XIV века обнаружены при раскопках в Новгороде. О строительстве в Пскове каменных палат для архиепископа Макария сообщает Псковская летопись под 1535 годом. И все же жилые постройки из камня до XVII века насчитываются единицами. Это относится и к Пскову. По-настоящему массовым строительство гражданских зданий стало в XVII веке. Псков, как один из самых богатых городов Руси, дал замечательные образцы «палатного строения», причем в отличие от большинства других русских городов сохранил несколько десятков зданий XVI—XVII веков.[13] Правда, дошли они до наших дней в неузнаваемо искаженном виде. Глядя на некоторые из них, подчас бывает нелегко представить, как они выглядели в момент рождения. Практически все здания подвергались переделкам в XVIII—XIX веках, приспосабливались для хозяйственных нужд, разрушались.

Задача первостепенной важности, стоявшая перед историками псковского зодчества, заключалась в том, чтобы выявить первоначальный облик гражданских зданий.

Предшественниками Спегальского эта задача исследования не была решена. Среди первых историков гражданской архитектуры был И. Ф. Годовиков, занимавшийся описанием и обмерами псковских памятников.[14] Показательно, что, приняв облик древних зданий, сохранившихся к середине XIX века, за их первоначальный вид, И. Ф. Годовиков не без оснований полагал, что они малопригодны для жилья.

Ряд весьма ценных наблюдений над памятниками псковской гражданской архитектуры сделал А. А. Потапов.[15] Его исходная позиция заключалась в том, что по современному состоянию здания судить о его первоначальном виде нельзя. На повестку дня, таким образом, ставился вопрос о всестороннем исследовании памятников. Интересным и весьма плодотворным для дальнейших изысканий было предположение А. А. Потапова о существовании верхнего деревянного этажа в Поганкиных палатах.

К числу серьезных научных трудов о псковском гражданском зодчестве относится работа И. В. Рыльского,[16] вышедшая в 1915 году. В ней содержатся подробные обмеры некоторых известных построек XVII века — «Солодежни», первых и вторых палат Меншиковых, второго дома Сутоцкого, а также палат Трубинского.

Ю. П. Спегальский первым из советских исследователей архитектуры приступил к комплексному изучению гражданского зодчества Пскова. Правда, цели своего труда, посвященного каменным жилым домам Пскова XVII века, он сформулировал очень скромно: «Поколебать неправильнее представление о псковском гражданском зодчестве XVII века, установить хотя бы некоторые факты подлинной истории его и пробудить интерес к этому предмету». Однако результаты проведенных им в 1948—1951 годах исследований по своему значению вышли далеко за рамки первоначально поставленных задач.

Чтобы в полной мере оценить проделанную Ю. П. Спегальским работу, надо помнить о том, что велась она в исключительно трудных условиях первых послевоенных лет. Рассчитывать приходилось только на себя. Не могло, быть и речи о широких архитектурно-археологических исследованиях, столь необходимых для восстановления первоначального вида здания и его истории. Тем более поразительными оказались результаты изучения каменных палат, в которых зоркий взгляд исследователя по малозаметным следам исчезнувших частей и незначительным деталям внутреннего убранства восстанавливал целое. Но не только это помогало в работе. У Ю. П. Спегальского был собственный опыт работы «по каменному делу», он прекрасно знал и глубоко понимал внутреннюю логику древнего строительного искусства. Наконец, немалую роль играло и художественное воображение, без которого обнаруженные следы прошлого так и остались бы верно увиденными деталями, но не органичными частями убедительно воссозданного цельного архитектурного организма.

Первоочередной задачей для Ю. П. Спегальского было непосредственное изучение конкретного памятника. Только после досконального ознакомления с постройкой или ее остатками в полную силу активизировался остальной историко-архитектурный материал. Так рождались открытия, появлялись убедительные выводы и интереснейшие предположения. Заключительный этап работы — графическая реконструкция здания. Сам Ю. П. Спегальский так писал о своем методе: «По моему мнению, в изучении древнерусской архитектуры нужно особенно строго следить, чтобы выводы создавались лишь на основе глубокого, подробного, натурного исследования самого объекта. Такое исследование должно определять выводы и обобщения и диктоваться материалами исследования, а не зависеть от желания их автора. Существует опасность превратить работу в процесс подбора доказательств для подтверждения своих собственных мыслей. Такой негодный метод заманчив своей легкостью и тем опасен. Без натурного исследования памятников обеспечено неверное представление о них, невозможность распределить их в хронологической последовательности и представить путь развития этой архитектуры, неверная общая оценка, неверные выводы — все это ожидает исследователя, не обращающегося к натуре».

Однако за отдельной постройкой для Ю. П. Спегальского никогда не пропадал город как единое архитектурно-художественное целое. Для него «каждая деталь не только жила самостоятельной жизнью, но и входила своеобразной нотой, мелодией в общее звучание целого». Город служил фоном и масштабом для вновь возводимого здания, и древнепсковские мастера умели наилучшим образом найти место новому зданию в уже существующем ансамбле. Ю. П. Спегальский обладал даром не только понимать, но и глубоко чувствовать, видеть наяву средневековый Псков во взаимодействии каменных и деревянных зданий, массовой застройки и отдельных градостроительных доминант. Особенно замечательно его поразительное чутье к псковскому архитектурному своеобразию, умение понять тот или иной прием псковских строителей, уловить тесную взаимосвязь функциональных задач с художественным эффектом.

Размышляя об этом, Ю. П. Спегальский подчеркивал, что применявшиеся псковскими зодчими приемы «не являлись результатом подчинения архитектуры отвлеченным каноническим идеалам прекрасного, а полностью зависели от практических требований жизни и быта». Именно это убеждение заставляло исследователя с первых шагов творческой деятельности углубленно изучать все относящееся к «прозе» средневековой жизни. Семейный уклад, взаимоотношения в патриархальной семье, ритуал приема гостей, хранение имущества, средневековые представления о наилучших условиях работы и отдыха — все это принимается во внимание и не только красочно описывается, но и с необыкновенным мастерством, очень тонко связывается с планировкой и устройством интерьера. Совершенно справедливо Д. С. Лихачев назвал эту способность Ю. П. Спегальского «даром проникновения в жизнь Древней Руси».

Одним из самых знаменитых памятников псковского гражданского зодчества является «Солодежня». Однако при внимательном ознакомлении с этой двухэтажной постройкой, а также с исследованиями, в которых дается оценка здания, выясняется, что до недавнего времени представления о нем были совершенно превратными. В этом убеждает нас Ю. П. Спегальский, который при полном отсутствии письменных и графических источников на основе только внешнего осмотра здания сумел «прочитать» самые существенные страницы его строительной истории.

Прежде всего Ю. П. Спегальский решает вопрос о назначении постройки. Ведь она лишь в XIX веке была приспособлена под производство солода и именно тогда получила название «Солодежня». Внимательный осмотр и всесторонний анализ сохранившихся помещений привел Ю. П. Спегальского к выводу, что ни полуподвал нижнего этажа, ни плохо освещенный немногочисленными окнами второй этаж жилыми помещениями служить не могли. Значит, надо ставить вопрос о хозяйственном или производственном назначении этих помещений, а может быть, и всего здания в целом? Постановка первого вопроса оказывается совершенно обоснованной, и Ю. П. Спегальский отвечает на него однозначно: да, нижний этаж «Солодежни» и две палатки верхнего этажа служили складскими помещениями. Однако это еще не решает вопроса о назначении здания. Ведь в Поганкиных палатах нижние этажи тоже имели хозяйственное и производственное назначение, но существовали и верхние, предназначенные для жилья, на что указывают обнаруженные отпечатки деревянных венцов в верхней части их каменной кладки, а также гнезда от половых переводов деревянного этажа — его жилых покоев, находившихся над каменными этажами. Значит, и здесь, в «Солодежне», надо считаться с возможностью существования верхних этажей.

Ответ на этот вопрос могло дать только натурное обследование. Вот к каким результатам оно приводит исследователя: «В наружной, выходящей во двор стене сохранилась и хорошо видна со стороны теперешнего чердака нижняя часть дверного проема. С внешней стороны этот проем заделан и заштукатурен, но внутри откосы проема открыты и виден нижний закладной крюк для навешивания двери. Проем сохранился на высоту около 120 см. Об уничтоженном этаже говорят лестница, выходящая из сеней второго этажа наверх, и остатки окна, освещающего площадку лестницы». Следовательно, здание имело третий каменный этаж! Это кардинально меняет представление о здании. Далее Ю. П. Спегальский задается вопросом о планировке и назначении уничтоженного помещения. При осмотре чердака ему попадаются обломки печных изразцов, покрытых светло-зеленой поливой. Изразцы, несомненно, XVII века. Следует обоснованный вывод: верхний этаж отапливался.

Один за другим последовательно ставятся вопросы, касающиеся устройства, внешнего вида, назначения утраченной части здания. Лишь в итоге, когда получен бесспорный ответ, создается впечатление кажущейся легкости того пути, которым исследователь шел к решению той или иной проблемы. Но «очевидность» выводов — результат скрупулезного собирания материала, работающего на окончательный ответ, следствие убедительности представленных фактов, плод деятельного усилия ума, который напряженно искал истину.

Итак, что же представлял собою третий каменный этаж «Солодежни»? «Нижняя часть стены, идущей по обводу этого этажа, хорошо сохранилась, но никаких следов примыкания к ней внутренних поперечных стен нет. Считать, что этот этаж разделялся деревянными стенами, нет оснований, так как из изучения других памятников можно видеть, что в каменных зданиях деревянными переборками псковские строители до последней четверти XVII в. отгораживали лишь небольшие помещения подсобного назначения, а палаты всегда разделялись каменными стенами. Следовательно, весь этот этаж был занят одной большой палатой, которая напоминала палату со столбом в верхнем каменном этаже Поганкиных палат, но была еще обширнее». Таким образом, третий этаж «Солодежни» был занят одним огромным помещением — повалушей, предназначенной для приема гостей, их угощения и развлечения. Наличие в первоначальных палатах третьего каменного этажа — важное открытие исследователя. При этом следует отметить, что третий каменный этаж существовал и в палатах Подзноевых, Русиновых, первых и вторых палатах Меншиковых. Ю. П. Спегальский доказал это весьма убедительно. А если учесть, что третьи этажи в сохранившемся виде имеются и в других зданиях первой половины XVII века, то единичные факты с полной очевидностью образуют определенную закономерность, характеризующую псковское гражданское зодчество на первом этапе.

Вернемся к «Солодежне». Если в здании существовала повалуша, то оно было предназначено для жилья, а не только для хозяйственных нужд. Но где же располагались собственно жилые помещения? Так возникает вопрос чрезвычайной важности не только для выявления первоначального облика «Солодежни», но и для представления о псковской гражданской архитектуре в целом. Ответом на этот вопрос Ю. П. Спегальский серьезно продвинул вперед изучение древнерусского гражданского зодчества.

Гульбище — верхняя деревянная крытая галерея в палатах Трубинского. Реконструкция Ю. П. Спегальского.

Если на материале натурных данных «Солодежни» каких-либо сведений для ответа на вопрос о местонахождении жилых покоев получить уже невозможно, то другие памятники, сохранившиеся лучше, позволили Ю. П. Спегальскому сделать ряд важнейших наблюдений. Так, в первых палатах Меншиковых частично сохранился лестничный ход из третьего этажа наверх. Причем Ю. П. Спегальский показал, что кладка лестничного хода сделана с расчетом назначения примыкавшей к ней деревянной стены. Остатки таких же лестниц обнаружены и в других постройках. Ныне они никуда не ведут. А раньше, в XVII веке? Так появляется в распоряжении ученого один из весомых аргументов в пользу существования верхних жилых этажей.

Такого же типа лестницы обнаружены и в палатах Трубинского. Тот факт, что они вели в верхние деревянные горницы, Ю. П. Спегальский подтверждает наличием в верхнем каменном этаже специальных топливников — устройств, предназначенных для обогрева верхнего деревянного этажа. «Устройство указанных топливников таково, — пишет Ю. П. Спегальский, — что они могли обогревать только третий этаж. Они представляли собою весьма объемистые топки с подом, расположенным на уровне пола». Еще один довод в пользу деревянных этажей.

Жилые помещения находились, таким образом, над каменными этажами, которые служили для них основанием. Ю. П. Спегальский особо подчеркивал, что жилье располагалось именно над каменной частью, а не в виде пристроек по сторонам ее.

Детальное изучение каменных палат привело Ю. П. Спегальского к постановке чрезвычайно важного вопроса о назначении отдельных помещений. Со свойственной ему скрупулезностью исследователь изучил с этой точки зрения все дошедшие до нас псковские памятники и пришел к выводу, что даже в таком обширном здании, как Поганкины палаты, нет ни одного помещения, которое использовалось бы для жилья. В каменных этажах располагались кладовые, их использовали также для пребывания в дневное время, для увеселений, для приема гостей, но не в качестве жилых покоев.

[13] См.: Спегальский Ю. П. Псковские каменные жилые здания XVII века // Материалы и исследования по археологии СССР. 1963. №119. С. 5.

[14] См.: Годовиков И. Ф. Описание и изображение древностей Псковской губернии. Вып. 1—3. Псков, 1880—1881.

[15] См.: Потапов А. А. Очерк древней русской гражданской архитектуры. Вып. 1 // Древности. Т. 19.  М., 1902.

[16] См.: Рыльский И. В. Гражданское зодчество в Пскове // Древности. Т. 7. М., 1915.