– Мне до глубины души стало жаль его… – Он сочувственно вздохнул. – Теперь он – хозяин огромного состояния – дотла разорён, гол, бос, голоден и вынужден униженно просить подаяния, словно последний побирушка!.. Как же ему не сострадать?!
И тут персидский царь, вопреки ожиданиям, неожиданно растрогался. А бывший владыка павшей Лидии, сказочный богач Крез, стоя поодаль, даже пустил слезу.
Подавив вздох, Камбуджия пристально всмотрелся в лицо египетского владыки: гладко выбритое, чуть одутловатое, с мешочками под слезящимися, подкрашенными тушью глазами и скудной, приклеенной к дрожащему подбородку бородёнкой, оно вызывало смирение и жалость. А на голове у Псамметиха вместо гордой двойной короны была скромная синяя повязка, охватывающая лоб и завязанная на затылке, а два конца её лежали на плечах фараона.
Камбуджия понимал, что в этом наряде не было ничего случайного. Бывший фараон из последних сил пытался хотя бы внешне сохранить облик и значимость недавнего властелина. Насколько всё ему удалось, трудно сказать. Но он сам, будучи сыном Великого Куруша, строго чтившего и сохранявшего чужую власть, дал знак слугам увести поверженного монарха, подарив ему жизнь. Однако покойному отцу Псамметиха – фараону Амасису – победитель не думал ничего прощать.
Взломав вход в его просторную усыпальницу, расписанную красочными, яркими фресками, повествующими о славной жизни и деяниях покойного, дерзкие налётчики разбили саркофаг и извлекли из него мумию, размотали бинты, расхитили все бесценные священные амулеты, сопровождавшие усопшего в загробный мир, и старательно надругались над ним. Яростно бичевали, остервенело кололи мёртвое тело ножами, мечами и вконец изгадили. А потом сожгли… (Так сообщает Геродот, но многие учёные считают это досужим вымыслом египетских жрецов.)
Возможно, сжигая мумию на костре, Камбиз хотел почтить прах бывшего властителя, но для египтян, в отличие от персов, всё это представлялось вопиющим святотатством и кощунством. Они не считали огонь божеством и символом очищения. Зато персидский царь был всем вполне удовлетворён и решил отправиться далее: в поход на карфагенян, аммониев и эфиопов…
– Никто не должен этого знать!..
Татьяна Демихова
Филолог по первому образованию (ВГУ, Россия), литературовед и педагог – по второму (университет г. Карлсруэ, Германия), сценарист.
Работы входили в шорт-листы «Сценарной ярмарки», конкурса «Уральский книгоход» (2025), курсов от CWS и Band. Роман «Шесть месяцев Заката» привлёк внимание издательства «Эксмо».
C 1998 года живёт в Германии, работает в школе. Специализируется на литературе XIX века и пишет в традициях русской классической прозы. Готовит к публикации сборник рассказов, выдержанный в эстетике той эпохи. Уверена, что и сегодня есть читатель, которому близка эта стилистика.
Ожидание почтовой кареты затягивалось. Станционный смотритель, время от времени заглядывавший в комнату, горестно разводил руками: свежих лошадей покамест не было. Кроме меня оказии ожидали ещё двое: молчаливый князь Вяземцев, имя которого, если не ошибаюсь, нередко мелькало в сводках русско-турецкой войны и войны на Кавказе, и титулярный советник Пётр Михалыч Кобелев, путешествующий по казённой надобности. Между последним и мною завязался привычный для случайных попутчиков разговор. Но чем дольше длилось наше невольное соседство, тем более доверительные вещи рассказывал Пётр Михалыч о своей многострадальной жизни: дожив до седин, он так и не удосужился ни семьи создать, ни выше чина «титуляшки», как он сам уничижительно выразился, подняться.
Маска Арлекина
(рассказ)
– Да что вы знаете о судьбе! – неожиданно вспылил князь Вяземцев, чем удивил нас обоих этой непонятной грубостью.
Чтобы сгладить впечатление, как мне думается, он предложил нам иранского табаку. Раскурив трубку, князь поведал нам историю, которая полностью объясняла его несдержанность.
Спустя пару лет, услышав несколько таких поразительных историй, я решил записать их для потомков. Тешу себя мнением, что кому-то из них будет интересно узнать, как жили и любили их предки.
Летом 1816 года, будучи ещё студентом военного училища, Николай Вяземцев пригласил сокурсника из обнищавшего, но благородного рода Градецких провести отпуск в своём имении.
С первого момента появления Градецкого в кадетском корпусе оба стали, как говорится, не разлей вода. Алексей Градецкий обладал, по словам Вяземцева, тем природным обаянием, жизнелюбием и весёлостью, которые невольно заражали и не давали хандрить ни при каких обстоятельствах. Для Вяземцева, от природы не склонного к учению и муштре, новый друг был глотком свежего воздуха, что отвлекал от ненавистных казённых стен и мог развлечь в любой, даже самой неподходящей, ситуации. Вяземцев не желал расставаться с ним и на время отпуска.
В имении Алексей был представлен соседям – генерал-губернатору и его домочадцам: дородной супруге и четырём отпрыскам. Старшая, Лиза, в играх с которой Вяземцев проводил все лета за неимением других товарищей, просто не могла не влюбиться в белокурого красавца Алексея. Да и как было не влюбиться, если его любили все? Младшие дети, заслышав его голос в зале, прибегали из комнат и висли на нём, умоляя рассказать очередную страшную историю или устроить представление в саду. Втроём с Лизой они разыгрывали сценки из известных комедий, чем потешали не только детей, но и губернаторшу, вновь начавшую спать на папильотках, и дворовых, видевших «спектаклю» только на ярмарках. Даже генерал-губернатор иногда выглядывал из окна и, попыхивая сигарой, наблюдал за представлением, радуясь, что супруга наконец перестала канючить, как ей тут скучно. Но если положительные перемены в супруге он заметил, то перемены, происходящие со старшей дочерью, вовсе остались без его внимания.
Как там у поэта: «Пришла пора, она влюбилась…»? Вяземцев, в отличие от невнимательного отца семейства, подмечающий всё, с интересом наблюдал за развитием нежных чувств двух дорогих его сердцу людей (сам он уже года три крутил шашни со вдовой графиней по соседству, а Лизу воспринимал, скорее, как сестру). Он показал Алексею любимое место Лизы у пруда, где были привязаны качели, на которых раньше катались они, рискуя слететь прямо в воду, а ныне Лиза качала младших сестёр и брата. Иногда они специально прогуливались там, чтобы дать возможность нашим Ромео и Джульетте обменяться парой слов, прежде чем младшие уговаривали друзей устроить с ними игру в салочки или покачать посильнее, а не так, как Лиза.
Между влюблёнными завелась тайная переписка. В дни, когда встретиться не удавалось, Алексей оставлял письмо в дупле вяза, к которому были привязаны качели. Пока дети были заняты своими ребяческими играми, Лиза украдкой исследовала тайник и, если находила послание, прятала его под лифом платья, чтобы прочесть в одиночестве перед сном и написать ответ при свете свечи. Так ей, выросшей на романах Шатобриана и Карамзина, казалось romantique.
Но каждое лето имеет обыкновение заканчиваться. Лиза с семьёй вернулась в N, а друзья – в казарму, располагавшуюся, к счастью, верстах в двадцати от города.
Двадцатилетний Алексей, терзаемый разлукой и любовью, решился просить руки своей Лизы. Но генерал-губернатор, прекрасно осведомлённый о средствах молодого человека, вернее об их отсутствии, отказал. Узнав об этом от maman, Лиза закрылась в комнате и проплакала три дня.
На балу графини *ейской Алексею удалось потанцевать с Лизой. Влюблённые договорились бежать и тайно обвенчаться. Алексей обещал всё подготовить.
Генерал-губернатор, заметив их шушуканье во время танца, решил поговорить с дочерью дома. Вызвав её в кабинет, он запретил Лизе впредь заносить имя Градецкого в бальную книжку. Расплакавшаяся Лиза осмелилась бунтовать, и генералу-губернатору ничего не оставалось, как наказать жене на время не принимать приглашений на балы, а лакею было велено следить за корреспонденцией дочери.
Накануне Нового года по традиции в доме генерал-губернатора состоялся бал-маскарад. Он лично перепроверил все приглашения и разорвал одно, адресованное князю Вяземцеву, – в его глазах виновнику всей этой истории с никчёмной влюблённостью дочери.
Друзья, узнав от модистки, что барышня заказала маску печального Арлекина, решили передать Лизе письмо с сыном графа Луцкого, единственным из училища, кто получил приглашение. Молодой Луцкий был детально инструктирован.
Искренне желая помочь Алексею, Луцкий всё выполнил в точности: найдя Лизу по маске Арлекина, он вежливо просил её о танце. А во время мазурки тайно передал ей записку, шепнув, что она от друга. В записке стояло следующее: «Мой милый Арлекин, всё приготовлено. Утром нас обвенчают. Буду ждать Вас с санями сегодня в полночь у заднего двора Вашего дома. Решайтесь! Навеки Ваш, Вас преданно любящий Алексей».
Алексей с Вяземцевым прождали до утра, заморозив и лошадей, и ямщика, и себя. Лиза не вышла… Наутро Алексей подал рапорт о своём переводе на Кавказ. За ним последовал и Вяземцев.