— Заходите.
— Вызывали.
— Как самочувствие дочери?
Я замерла.
Не ожидала.
Слишком.
— Уже хорошо. Спасибо.
Он кивнул и указал на второй стол, заваленный распечатками.
— Садитесь. Сегодня будем ломать чужой оптимизм.
— Это моя любимая часть.
— Я заметил.
Мы работали почти час без пауз.
Иногда спорили. Иногда он перебивал. Иногда я перебивала его — и каждый раз внутренне замирала на долю секунды, ожидая жесткого одергивания. Но он не одергивал. Только смотрел тем своим тяжелым внимательным взглядом и требовал обосновать.
И я обосновывала.
В какой-то момент мы одновременно потянулись к одной и той же схеме. Моя рука коснулась его пальцев.
Всего на секунду.
Ничего особенного.
Просто кожа.
Просто тепло.
Просто резкий, нелепый, почти унизительный удар пульса куда-то в горло.
Я отдернула руку слишком быстро.
Он — нет.
Только посмотрел на меня.
И в этом взгляде было что-то такое, от чего мне пришлось опустить глаза в бумаги, будто там внезапно оказался ответ на все мировые вопросы.
— Вы нервничаете, Мирослава Сергеевна? — спросил он тихо.
— Нет.
— Ложь.
— Тогда, может быть, вы перестанете задавать вопросы, на которые сами же отвечаете?
Угол его рта дрогнул.
— Возможно.