Без подготовки.
Сразу в нерв.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что ты все время злишься, когда речь про нее.
Умный мальчик.
Слишком.
— Я не злюсь на работу, — сказал я.
— А на что?
Я выдохнул.
— На то, что все так быстро изменилось.
Матвей кивнул, как будто уже взрослый человек, с которым можно обсуждать сложную географию чувств без скидки на возраст.
— Мне тоже не нравится, что все изменилось, — сказал он. — Но маме с новой работой лучше.
Я бросил на него короткий взгляд.
— Почему?
— Она раньше дома была как будто... — Он поискал слово. — Тихая. Не обычная тихая. А внутри тихая. Как когда в доме свет есть, а музыки нет.
Я почувствовал, как внутри что-то медленно, болезненно проваливается.
В доме свет есть, а музыки нет.
Черт.
Это ведь точнее любого взрослого диагноза.
— А сейчас? — спросил я.
— Сейчас устает больше, — ответил он честно. — Но как будто живая.
Я смотрел на дорогу и чувствовал, как к горлу подступает что-то нехорошее. Не слезы, нет. До слез мне еще идти и идти. Но уже что-то близкое к тому месту, где мужчинам становится очень неуютно от правды.
— Ты злишься на меня? — спросил я, прежде чем успел себя остановить.
Матвей не ответил сразу.
Конечно.
Потому что дети, которых действительно волнует твое состояние, всегда сначала думают, можно ли честно.
— Иногда, — сказал он наконец.
— За что?
— За то, что ты не слышал маму, когда она еще говорила нормально.
Я едва не пропустил поворот.