Я повернулся к нему.
— Я люблю ее, — сказал я.
Он не кивнул, не восхитился, не смягчился.
Только спросил:
— А что для вас любовь?
И вот тут я понял, что пришел правильно.
Потому что на этот вопрос у меня до сих пор не было ответа, который не пах бы собственничеством.
---
ГЛАВА 11
ГЛАВА 11
ГЛАВА 11
Мирослава
Полина сидела у меня на коленях в травмпункте и всхлипывала так обиженно, будто мир лично подставил ей ножку.
Колено оказалось разбито не страшно, но глубоко — зеленка, обработка, повязка, драматический детский взгляд и абсолютная уверенность моей дочери, что она пережила конец света.
— Мама, оно теперь навсегда такое будет? — спросила она, глядя на белую повязку, как на приговор.
— Нет.
— А шрам останется?
— Может, маленький.
Полина подумала.
— Тогда я буду говорить, что меня спасли после битвы.
Я рассмеялась — тихо, почти беззвучно, потому что после такого дня смех шел как через усталый песок.
— Договорились.
Врач, молодая женщина с мягкими глазами и руками человека, который каждый день работает с чужой болью, улыбнулась.
— Ну вот, уже лучше. А вы, мама, не бледнейте так. Дети падают. Это их любимое хобби.
Если бы она знала, от чего я сегодня бледнела на самом деле.
Мы вышли из травмпункта уже к вечеру. Полина держалась героически, но заметно прихрамывала и потому была особенно довольна собой. Матвей шел рядом молча, неся ее рюкзак и мой пакет с лекарствами. Слишком серьезный. Опять.
На улице моросил мелкий дождь. Асфальт блестел, машины светили фарами, город был серым, мокрым и каким-то бесконечно уставшим — прямо как я.
В такси Полина уснула почти сразу, уткнувшись мне в плечо. Матвей смотрел в окно и молчал.
— Ты как? — спросила я тихо.
— Нормально.