— Десять и пять.
— Они сейчас с кем?
На секунду ее зрачки сузились.
Да. Попал в личное. Сознательно.
— Сейчас в школе и саду, — ответила она. — После — с няней до моего возвращения.
— А если работа потребует задерживаться?
— Значит, я перестрою систему.
— Если работа потребует от вас быть не просто хорошей, а безупречной?
— Тогда я буду безупречной.
Я почти усмехнулся.
Все так говорят.
Но в ней не было дешевой бравады. Только какая-то жесткая внутренняя собранность, от которой воздух вокруг становился суше.
Я открыл второй файл.
— Хорошо. Тогда объясните, что вы видите не так в нашей модели по восточному направлению.
Она замерла.
Совсем чуть-чуть.
Почти незаметно.
— Простите?
— У вас есть три минуты, — сказал я, разворачивая к ней монитор. — Если вы настолько практичны, как говорите, не будем тратить время на ритуальные реверансы. Смотрите.
На экране были выжимки. Не все. Достаточно, чтобы грамотный человек понял принцип, но недостаточно, чтобы угадать без реального мышления.
Мирослава наклонилась вперед.
И в эту секунду она изменилась.
Вот это я люблю.
Когда человек перестает играть социальную роль и входит в свою настоящую территорию.
У нее ушла напряженная осторожность из плеч. Взгляд стал острее. Дыхание выровнялось. Она не просто смотрела на цифры — она входила в них. Как входят в воду знакомой температуры.
Пальцы быстро пробежались по столу, будто ей не хватало клавиатуры. Потом она попросила:
— Можно лист?
Я молча подвинул блокнот.
Она начала писать.
Без суеты. Быстро. Сразу структурно. Несколько пометок, одна схема, стрелки, коэффициенты, короткие формулы. Я не мешал.