В ней цепляло другое.
Сдержанность, натянутая до предела.
Гордость, стоящая на грани изнеможения.
И взгляд женщины, которая слишком недавно перестала просить разрешения на собственную жизнь.
— Мирослава Сергеевна, — кивнул я. — Проходите.
— Доброе утро.
Голос низкий, ровный. Без заискивания. Уже хорошо.
Она села напротив, положив на колени папку.
Бумажную.
Нормальные кандидаты в моем мире приходят с планшетами и облачными папками. Женщина напротив держала в руках материальное доказательство того, что ей важно не произвести впечатление, а не рассыпаться.
Это я тоже отметил.
— Начнем с простого, — сказал я. — Почему почти восемь лет вы отсутствовали в профессии?
Люди обычно к этому вопросу готовятся.
Она — тоже.
Я это понял сразу. Но вместо выученной формулировки услышал другое.
— Потому что вышла замуж за человека, рядом с которым сначала очень легко отказаться от части себя, — сказала она. — А потом оказывается, что возвращать уже почти нечего.
Я смотрел на нее молча.
Хороший ответ. Плохой. Честный. Опасный.
— То есть семья?
— То есть ошибка в приоритетах, которую я долго называла семьей.
В кабинете стало тише.
Мне нравилась точность. А еще мне нравились люди, которые в критической точке выбирают не ныть, а называть вещи своими именами.
— И теперь вы хотите вернуться?
— Я уже возвращаюсь.
— Самоуверенно.
— Практично. Самоуверенность не кормит детей.
Вот тут я впервые отвел взгляд от резюме и посмотрел на нее по-настоящему.
Дети.
В голосе не дрогнуло ничего. Но я вдруг увидел под ровностью то, что не сразу считывается снаружи: острейшую усталость. Не физическую — глубже. Женщина, которая еще держится, но спит в долг, живет в тревоге и слишком давно привыкла быть сильной без права на паузу.
— Сколько детям?