Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции: читать начало книги онлайн

Юровский обратился к государю:

– Вы отказались принять помощь ваших родственников, поэтому я должен вас расстрелять.

Государь совершенно спокойно перекрестился и встал на колени, по-прежнему держа наследника.

Императрица также перекрестилась и преклонила колена[36].

Раздались выстрелы. Юровский стрелял в государя, солдаты в остальных. Когда уже переворачивали тела и добивали штыками, очнулась великая княжна Анастасия Николаевна и закричала. Ее тоже добили.

После этого тела были обобраны, свалены в автомобиль и свезены в лес, где сжигались на двух кострах – огневом и кислотном; несмотря на такое усердное уничтожение, некоторые мелкие вещицы уцелели в золе, и я видела фотографии с них и узнала известные мне вещи царской семьи и моего отца…

Так погибли эти великие люди, эти действительно верующие христиане.

Вся Россия виновата в ужасной смерти этих святых мучеников, и никто не думает, никто не сознается в своих грехах! Теперь больше, чем когда-либо, надо прибегнуть к молитве, надо разбудить в себе заснувшую веру, надо призвать Христа, нашего Спасителя, и молиться, молиться за спасение душ всего народа, за каждого из нас, за всех нас, допустивших гибель своего царя и наследника.

Молитва, покаяние и сознание своего великого греха перед царской семьей, может быть, искупят этот грех, который иначе ляжет и на детей наших, и не будет у нас больше родины, не будет дано нам видеть благополучие земной жизни, не будет дано нам видеть Царствие Небесное. Да простит нам Господь Бог и святая семья царских мучеников наш великий грех, и да поможет нам Христос начать новую светлую жизнь по Его учению!

Приложение автора, Татьяны Евгеньевны Мельник-Боткиной

I

«Ливадия, 4 ноября 1913 года[37].

…В десятом часу их величества снова спросили (по телефону), можно ли навестить больного, и я сказал, что это уже никакой опасности представлять не может, а только обрадует и поддержит умирающего. Действительно, он прослезился, узнав, что они пришли, и сказал: „Ах, они дорогие, золотые“, велел себя причесать и все прибрать кругом. Затем сердечно разговаривал с ними, говорил, как он 31 год прожил с женой, „как одна душа“, просил его величество курить и ухватился за предложение ее величества собороваться. Когда с этим стали поторапливаться, умирающий спокойно сказал: „Не отойду, пока не особоруюсь“.

Во время соборования он вполне сознательно крестился, а когда оно окончилось, лег на правый бок и заснул – заснул под бесконечно добрыми взорами их величеств, как ребенок на руках у матери… Их величества ушли умиленные, и государь согласился со мной, когда я вчера назвал кончину Вл. Ал. „завидной“».

«Ливадия, 30 ноября 1913 года.

Ее величество на другой день после кончины Вл. Ал. была так особенно милостива со мной, видимо, чувствуя своей чуткой и высокой душой, что я должен переживать, и стараясь ободрить меня, не касаясь, впрочем, того, что могло меня угнетать. Такое отношение и в такие минуты никогда невозможно будет забыть…»

«Царское Село, января 1916 года.

…Вчера я снова минут на тридцать опоздал на службу [к ее величеству], и, признавшись, что проспал, сказал, что никак не могу рано ложиться, так как не справляюсь с делами. „Вам давно говорили, что вы должны уехать отдохнуть, что иначе вы не выдержите. Нельзя доводить себя до полного изнеможения“.

– Теперь я и сам вижу, что это необходимо, – сказал я.

Со мной согласились, и вопрос теперь только в том, как продолжителен будет мой отпуск…»

II

Привожу также собственные слова моего отца из его писем к старшим братьям о государе

«6 сентября 1908 года.

Не удивляюсь, что Маковский был очарован государем, – это, действительно, чарующий человек. Как он тронул меня третьего дня, например. После обеда, часов около 9 с половиной вечера, обыкновенно я спешу к себе в каюту, чтобы писать или читать до чая, и стараюсь вернуться в столовую минут 15 или 20 двенадцатого, так, чтобы застать всех перед самым окончанием игры в бильярд.

Это не настоящий большой бильярд, а маленькая доска, которая устанавливается совершенно горизонтально по ватерпасу, и по ней четыре игрока катают маленький шарик с помощью маленьких палочек, тоже с шариком на конце. Теперь постоянно по вечерам идет игра на двух столиках, на одном с государем, на другом с императрицей.

Когда обе игры кончаются, ее величество прощается и уходит к себе вниз, а государь садится пить чай. Вот и я старался всегда прийти до этого момента. Так я пришел и третьего дня, в самом тревожном состоянии вследствие отсутствия известий о вас, и потирая холодные руки, которые только что вымыл. Государь подходит ко мне и говорит: „Что это у вас, Е.С., зазябший какой вид?“

И обеими руками берет мои холодные. Ну, разве не трогательны это чутье и эта милая, должен сказать, ласка?..»

«Фридберг, 15 (28) сентября 1910 года.

Вчера мы сделали в том же составе (государь, флигель-адъютант Дрентельн, я и мой отец) первую пешеходную прогулку по Фридбергу, по городу. Так право, кажется, государя не менее восьми раз сняли четыре фотографа: один и тот же снимет, потом забежит в другую улицу (как посчастливилось ему догадаться, куда пойдет его величество?) – и вдруг… государь!., сейчас побежал вперед и снял. Глядим – и еще раз чикнул…

Между этими четырьмя фотографами оказался и наш Ган[38], который шел грустный со своим „животом“[39], как неудачный охотник с пустым ягдташем. Через некоторое время, заметив, что Ган все идет сзади, его величество остановился и сказал ему: „Ну, уж снимите нас для альбома!“

[36] Сцену расстрела Татьяна Мельник-Боткина описывает с чужих слов, поэтому не все может совпадать с показаниями других лиц.

[37] Письмо написано по поводу кончины дворцового коменданта, генерала В.А. Дедюлина.

[38] Фон Ган К.Е., придворный фотограф.

[39] Так называли их высочества большой фотографический аппарат К.Е. Гана. (Примеч. авт.)