Еще один симпатичный домик – магазин «Флора» – оказался более удачливым: на узких ставнях сияет позолотой кованый орнамент. Однажды, еще до реставрации, какой-то вандал приписал рядом с вывеской кривое «и фауна», сдобрив шутку рисунком небритого и шатающегося мужичка в трениках. Картинка явно намекала на жителей соседней развалюшки – утопленного в землю почти по самые окна барака. Кажется, тогда вся молодежь сходилась сюда поглазеть.
Перебегаю дорогу, потому что дальше… О, дальше самое потрясающее, гордость города – деревянное кружево купеческих двухэтажек! Здесь я замедляю шаг: за резными окнами звучит фортепиано, тягучая и печальная мелодия. Иногда, если заглянуть в окна, можно увидеть, как проходят занятия в местной музыкалке. Но сейчас в классе пусто и темно, только зыбкий силуэт маячит в глубине первого окна. Играют, наверное, где-то на втором этаже, вон форточка приоткрыта.
За стеклом соседнего окна кто-то рассматривает стоящие рядком баяны. Или аккордеоны – не разберешь.
Солнечный свет тускнеет, и тень легко перетекает по стене в следующие окна, провожает меня до угла.
Дальше еще один терем, чуть более потрепанный, особенно на втором этаже: кое-где не хватает резных скорлупок, от стен легко несет сыростью. Старушка за частыми прямоугольниками рам машет мне рукой. Киваю в ответ и лишь потом понимаю, что ее сморщенные пальцы неестественно вытягиваются, просачиваются за пределы окна наружу…
Не смотри на нее. Ее нет.
Поздно. Тень следует за мной, повторяется в каждом проеме и все настойчивее рвется сквозь стекло. Отвести взгляд уже не получается, и я надеюсь, что это прекратится. Надо только миновать злосчастный дом. Резьба же выполняет охранную функцию, да? Так было задумано изначально?
Неведомое тянется за мной шлейфом. И кто бы знал, почему именно за мной.
Мимо проходит скрюченная старуха, цепляюсь взглядом за яркое пятно в ее руках. Тыква? Пластиково-оранжевая, тыква вдруг исходит серо-черными пятнами, ее бок проваливается гнилой, смрадной щелью, выставляя напоказ желтые ряды не то семечек, не то острых зубов.
Шарахаюсь в сторону, насколько позволяет узкий тротуар, жмущийся к проезжей части. Оскаленная тыква заливается хриплым гоготом, проплывая мимо меня в сморщенных, покрытых уродливыми пятнами руках старухи. Ей вторит многоголосый хор из недр следующего дома, совсем облупленного, нежилого, с бельмами заколоченных окон вдоль всего первого этажа.
Заколоченные! Никаких отражений и длинных пальцев! А дальше – пустырь и остановка, а значит, люди и возможность заскочить в первую попавшуюся маршрутку и сбежать от этого кошмара.
В нос бьет невыносимый запах погреба: сырая земля и тлен. Стоит поравняться с ближайшим окном, как ставни начинают ходить ходуном. Что-то бьется в окно изнутри, силится выбраться.
Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу, и несусь вперед, к заветной остановке. Вот только последнее окно… Вместо бельма ставней – черный провал глазницы. Даже стекла нет – хрупкой преграды между мной и неведомым.
Я съеживаюсь, не зная, что делать. Рывок вперед – вдруг пронесет – или назад. И тут меня выхватывает из сумрачного не-здесь в реальность:
– Попалась, шизанутая!
Мир прибавляет резкости и насыщенности, бьет по глазам так, что слезы наворачиваются.
Олеся дергается, пытаясь вырвать предплечье из захвата, и оборачивается к тому, кто в нее вцепился, но сквозь пелену слез различает только красно-коричневые пятна.
– Думала, я тебя не узнаю? – Пятна постепенно складываются в лицо, рассыпанные по плечам волосы и красный берет. – Мало того что пальто мне испортила, так еще и телефон умыкнула!
Кремовое пальто. Девушка из парка!
– Ты выбралась! – улыбается Олеся и наскоро оглядывается. Улица полна красок и шума. И все благодаря незнакомке из парка.
– Не увиливай. Давай сюда телефон.
– У меня только мой. – Олеся протягивает девушке старенький мобильный.
– Ты что, умственно отсталая? – Презрительная улыбка портит красивое лицо незнакомки. – Или уже сдала в ломбард?
Ощущение соринки в глазу, изъяна в действительности застает Олесю врасплох. Она делает робкий шаг назад, почти оглядывается. Отпустившая ее было незнакомка напрягается, делает шаг следом. Олесе все равно, она чувствует: холодок поднимается от земли, морозит под коленками. Затем – шорох поднятой ветром листвы и неприятно высокий смех за спиной. Пигалица.
Надо бежать.
– Тебя как зовут? – Олеся сбрасывает со спины рюкзак, судорожно дергает молнию кармана.
– Регина.
– Вот, смотри – тетрадь, сборник, здесь распечатки с вариантами, ручки… Никакого телефона. – Выглядит Олеся, должно быть, безумной: растрепанная, нервно оглядывающаяся, да еще и все содержимое рюкзака вывернула Регине на руки. – Пальто… Хочешь, химчистку оплачу? А телефон я не брала.
Тень от стены дома ползет по асфальту, будто отторгая теплый предзакатный свет. Тьма в пустой глазнице окна клубится и вспучивается, обретает форму.