Олеся почти ловит понимание за хвост, но отвлекается: что-то меняется в пространстве. Становится мрачнее, в воздухе повисает напряжение, как перед грозой. Скрип меняет частоту, замедляется и растягивается. Почти замирает.
Ее пробирает озноб – качели пусты. Куда пропала девочка?
Озирается Олеся недолго. Вон она, у турников. Стоит без движения, голова опущена. Только бледные, синеватые от холода губы шевелятся.
– Эй? У тебя все хорошо? – Олеся подходит ближе. Беспокойство заставляет ее, не вынимая рук из карманов, теребить кольцо на пальце. Озноб не отступает.
Девочка поднимает голову. Взгляд тяжелый, исподлобья. Наконец получается разобрать слова.
Олеся отшатывается. Нога неловко подламывается, лодыжку простреливает болью. А девочка все повторяет жуткую считалку, словно больше не умеет ничего другого. За спиной – Олеся ощущает порыв ледяного ветра – снова возникает пигалица, проносится совсем рядом, вскидывая ручонками ворох листьев, ловит их разинутой пастью.
Зажатая с двух сторон неведомым, Олеся сжимается. Сегодня тот самый день. Вот только поняла она это поздно.
Ужас наваливается, буквально выдавливает ее из окружения: Олеся с разворота пинает травмированной ногой подбирающуюся ближе пигалицу, прихрамывая, бежит вглубь парка.
Рюкзак тяжело бьет в спину, подгоняя. Олеся петляет между морщинистыми стволами, влетает в высокий сухостой, с треском проламывается через хватающиеся за одежду ветки. Лицо и руки облепляет тонкая леска паутины. В любой другой момент Олеся бы вскрикнула, принялась бы брезгливо стягивать липкие нити. Но не сейчас. Сейчас надо бежать. Судорожно хватая ртом воздух. Превозмогая взрывы боли в лодыжке.
Тополя внезапно расступаются, открывая изгиб старой аллеи. Скорее даже – ее останков. Иначе объеденный временем асфальт не назовешь.
Впереди, чуть в стороне от разбитой аллеи, виднеется светлое пятно. Да это же статуя! Олеся узнает ее по серебристо-серому цвету. Старые, советские еще скульптуры, расставленные в центральной части парка, все как одна покрыты серебрянкой. Кажется, это девушка с веслом. Значит – до выхода в город рукой подать!
Олеся затравленно оборачивается: окажись за спиной хищно скалящаяся пигалица или девочка с бесстрастным лицом, ее заходящееся в ужасе сердце разорвется, – и выскакивает на открытое пространство аллеи.
Давай, последний рывок!
Внезапно она влетает плечом во что-то живое и мягкое, падает на колено и спешно отползает. Мысленно она уже попавшейся мухой бьется в паутине нитей, уходящих от рук и ног марионетки к крестовине. Кто еще мог оказаться на чертовой аллее, кроме загадочной черной фигуре на репите?
Но среди вороха шуршащих листьев вовсе не жуткая марионетка, а девушка в кремовом пальто. Обычная, живая девушка, сбитая с ног выскочившей из ниоткуда Олесей. Светлое пальто в пыли, высокий хвост растрепан, а красный берет слетел, валяется на границе земли и асфальта.
– Простите! – в голосе звучит неприкрытая радость. Олеся поднимается и устремляется вперед, туда, где маячит серебристая девушка с веслом, а за деревьями, кажется, мелькает поток машин. – Простите! И уходите… отсюда!
– Шизанутая! – откликается оставленная за спиной незнакомка.
Я долго стою, привалившись к бревенчатой стене ларька «Кофе с собой – хот-доги – мороженое», закрытого на холодный сезон. Дышу.
Выбралась. Выбралась. Выбралась. Слово стучит в висках, перекрывает другие ощущения.
Потом возвращаются запахи. Тянет печным дымом, выхлопными газами и чем-то металлическим, особенно когда мимо проползает старенький автобус, пыхтя серым, и вообще – разным, людским. Печеным – от женщины с оттягивающим руку пакетом, приторно-сладким ягодным – от стайки девочек-подростков… И никакого прелого духа опавшей листвы.
После тишины парка звучание нашего городка оглушает. Гул голосов, собачий лай, рычание машин, какие-то хлопки, трещание.
Тот самый день, как всегда, нагрянул внезапно. Поначалу я пыталась вычислить дату, но он то ли ускользал, то ли играл со мной: обведенное красным фломастером число в календаре каждый год оказывалось другим. Но всегда – излом октября или начало ноября.
Наверное, именно поэтому я постоянно забываю перевернуть страницу календаря с сентября на октябрь. Подсознание жаждет отсрочить неизбежное. Доберусь домой, и окажется, что над иллюстрацией любимой художницы красуется надпись «Сентябрь», потому и произошла дурацкая путаница с занятием.
Восстановив дыхание и успокоившись, отрываюсь от стены. Удивленно отмечаю, что улица залита солнечным светом. Тяжелые облака свалились к реке, а здесь, над центром, небо почти чистое. В теплом свете клонящегося к закату солнца старые домики выглядят нарядно-прянично, словно нет облупившейся краски и травмированных временем наличников.
Хромаю мимо старой библиотеки с массивными дверями с совой; жаль, что теперь здесь не обитают книги. К библиотеке примыкает каменный домик раввина и полуразрушенное здание, под крышей которого, если приглядеться, видны очертания сбитой некогда шестиконечной звезды. Этот остов прошлого, бывшая синагога, увы, вряд ли будет восстановлен: слишком запущено.
Лодыжка ноет нещадно, но забираться в короб маршрутки или автобуса не хочется. Мне бы напитаться светом, жизнью и шумом города. Хоть немного. Проковыляю пару остановок, как раз по историческому центру, а на повороте в частный сектор сяду на маршрутку.
Я не помню, когда все это началось. И никому об этом не рассказываю. Ни одной живой душе. В маленьком городе то, что рассказал одному, вскоре знает каждая собака. Слыть сумасшедшей не входит в мои планы.
Каждую осень, на изломе октября или в первых числах ноября… Ну, я уже говорила. Словом, наступает тот самый день. Вроде обычный, но тени в этот день живут своей жизнью, тянутся узловатыми пальцами, а в мрачных подворотнях нет-нет да мелькают причудливые создания. Шуршит в листве пигалица, раз заметишь ее – будет весь день за мной таскаться, возникать то тут, то там, кружиться поблизости.
В этот день лучше не смотреть по сторонам, не ходить подворотнями и не оставаться одной. Не говорить с незнакомцами. Боюсь представить, что может случиться, если встретиться с тем, что заглядывает в мою жизнь в тот самый день, лицом к лицу. Вряд ли что-то хорошее.