– Именно оно.
– Значит, так. – Олеся щурится, вглядываясь во двор. – Тыквы двигаются медленно, ты должна успеть. Как только я махну рукой, иди. Я буду ждать твоего сигнала. Какого, кстати?
– Ухну совой три раза.
– Пойдет.
– Олесь, ты дура? Не умею я ухать совой.
– Ха-ха, самое время для шуток, – язвит Олеся. Она не обижается: у самой нервы на взводе.
– Ладно, я стукну в стену три раза. Договорились?
– Угу. Только не раньше, чем они совершат оборот.
– Да поняла я. Олесь, а что, если бабка? Или эта, мелкая?
– Пигалицу сначала слышно. А бабка… Короче, если что, по ситуации.
– План, конечно, у тебя продуман до мелочей.
– Другого нет, извини, – огрызается Олеся. – Готова? Давай!
Олеся на секунду дает слабину, зажмуривается. Тишина лезет в уши, давит на виски. Но на доступном ее взгляду клочке двора ничего не меняется: тыквы синхронно показывают ей свои затылки – лицом Олеся решила считать подгнившие бока, странно напоминающие пасти.
С трудом оторвавшись от мерного движения тыкв, она спускается к двери. Сердце стучит так, словно она бежала марафон. Почти в такт его пульсу в стену стучат: раз, два, три.
Олеся открывает дверь и сначала медленно спускается с крыльца, потом быстрее, по-крабьи, крадется вдоль стены до угла.
Уф! Пронесло.
– Ты чего так долго, – шипит Регина, вопреки недовольному тону крепко обнимая подругу по несчастью. Олеся чувствует: Регину колотит, – и медленно гладит ее по спине.
– Бабку видела?
– Нет, – отвечает Олеся и натыкается взглядом на рыжий фонарик, насаженный на торчащую из стены железяку. Медленно-медленно на ярком боку показывается черный уголок гнили, растет, расползается шрамом и вдруг распахивается неровным О! Из смердящей пасти прямо в лицо бьет низкий вопль: о-о-о-о-у-у-у-у.
За углом мгновенно откликаются воем другие тыквы. И мир приходит в движение: дом содрогается от многочисленных ударов, трещит и стонет. По улице проносится порыв ветра, швыряет листья в стороны, верещит знакомой песенкой.
Регина закрывает уши руками, скрючивается у земли, впивается пальцами в густые, спутанные волосы. Олеся морщится, склоняет голову, пытаясь укрыться от смрадного дыхания тыквы, и решительно бросается вперед. Пальцы попадают в мягкое и склизкое – главное, не смотреть и не дышать – и стаскивают с железяки дурацкую тыквенную голову.
– Катись к черту! – орет она в разинутую пасть и, размахнувшись, пускает тыкву в полет, вдоль улицы, подальше от их проулка. Пронзительный вопль оглашает улицу, переходит почти на ультразвук и обрывается, когда тыква разбивается об асфальт.
Удивительно, но безумный порыв срабатывает. Дом вздрагивает последний раз, и черные щупальца, свившись в толстый жгут, со свистом проносятся по улице туда, где валяются рыжие ошметки. Следом, закручиваясь вихрем, проносится визжащий столб из пыли и листьев.
– Бежим!
Вряд ли обманка надолго собьет их со следа. Щупальца, может, и слепы, но не пигалица.
Пригнувшись, почти на четвереньках, Регина с Олесей пробираются под черным, извивающимся жгутом из плетей, и несутся к слепошарому дому дальше по улице, стараясь не оборачиваться на треск и вой. Больше не заботясь о том, чтобы таиться, они проносятся вдоль торца здания, заворачивают во двор – никаких тыкв! – и влетают в ближайший подъезд. Дверь хлопает, но вряд ли это слышно за светопреставлением снаружи.
– Ищем окно, – командует Олеся, поднимаясь по совершенно такой же, как в их первом убежище, лестнице и заглядывая в дверной проем. Дверь, похоже, сорвали. За дверью – коридор. Регина кивает, и они разбредаются по комнатам.
Тревожит пустота и тишина. А еще – насмерть въевшаяся в сознание считалка:
Тени – понятно, колобродка, допустим, это пигалица, бабка – нежить, а где остальные? Королева, например? И почему чертов дом пуст? Где то, откуда растут все эти щупальца?