— За камнем легли, — добавил он. — Фитиль долгий брали.
Хоть за камнем и ума лечь хватило.
— И что вышло?
— С первого разу ничего, — оживился Гнус. — Пшикнуло, дым пошёл, чурка на локоть выехала и села. Мы решили, что мало сыпнули. Прибавили вдвое. Тут уже фыркнуло, чурку выкинуло шагов на пять. Мы посидели, подумали — и решили: ага! Чем больше сыпем, тем дальше кидает!
— И сыпанули втрое, — сказал я, прикидывая, почему я не слышал эти эксперименты. Вспомнил, что кузнецы начали работу и за звоном было не разобрать.
— Втрое, — согласился Гнус и развёл руками над колодой. — Оно и не выдержало.
Я подошёл к бревну и присел. Поднял щепку, повертел. Разрыв шёл вдоль, по всей длине, и лопнуло не там, где сидело зелье, а выше, где стенка была тоньше. Дерево показало свой предел.
И тут злость во мне угасла, потому что эти трое, без всякой моей науки прошли ту дорогу, по которой я собирался вести их сам. От «горит» к «рвёт». От «рвёт» к «толкает». И дальше — к тому, что толкает тем сильнее, чем больше сыплешь, но и рвёт тоже.
А главное — они сделали то, до чего я, умник с двумя жизнями за плечами, не додумался.
Испытывать надо не на железе. Железо у нас одно, куётся неделями, и портить его пробами — дурость. А брёвен в этом лесу столько, что рви хоть каждый день по одному.
Я поднялся.
— Гнус.
— Ну?
— Ты дурак.
Гнус скис.
— Ты дурак, — повторил я, — потому что мог остаться без рук и без глаз. И я бы остался без вас троих. Ещё раз затеете такое без меня — сниму с зелья и поставлю коз пасти. При всех говорю, чтоб слышали. Ясно?
— Ясно, — буркнул Гнус.
— А теперь второе.
Я оглядел поляну. Народ стоял вокруг и слушал, и троица моя стояла посреди — уже с тем видом, с каким провинившиеся ждут, когда кончится порка.
— Вы трое сделали умную вещь, — сказал я. — Такую умную, что мне бы самому до неё додуматься, да не додумался.
На поляне стало тихо. Гнус приоткрыл рот.
— Это как? — осторожно спросил он.
— А так. Мне надо знать, сколько зелья в дело класть. Много положишь — разорвёт железо, мало — плюнет и всё. Узнать это можно только пробой, а пробовать на самой трубе нельзя. Она у нас одна, её долго делают, и если я её разнесу, мы останемся ни с чем. — Я показал на колоду. — А вы мне нашли, на чём считать. Дерево слабее железа: где бревно лопнуло, там железо ещё стерпит. Значит, будем рвать брёвна и по ним считать.
Гнус поглядел на Рыжего. Потом на Беса. Потом расправил плечи и поправил шапку.
— Слыхали? Умную вещь сделали!
— Слыхали, — сказал Рыжий. — И что ты дурак — тоже слыхали.
— Так это отдельно.
Народ засмеялся, и тут сквозь толпу протолкался Бурилом.
Атаман шёл не спеша — бежать он себе не позволял никогда. Дошёл, встал над колодой, оглядел щепу. Прошёл к воде, нагнулся и выдернул из песка тот самый чурбак. Повертел в руках. Обернулся, прикинул глазом от бревна до воды.
— Кормчий, — сказал он. — Тридцать шагов.