Вскинула руки, слово пытаясь защититься: поняла, что о ее проступке узнали. В ту же секунду ей показалось, будто что-то пожирает ей внутренности. Почувствовала жгучую, пронизывающую боль. Рот наполнился кровью, и она ощутила ее солоноватый вкус. Сглотнула. Ей почудилось – что-то плотное, твердое душит ее. Закашлялась, сплюнула. В очередной раз попробовала подняться, однако поняла, что не сможет этого сделать никогда.
Кто-то приподнял ее, придерживая за плечи.
Ребекка повернула голову, чтобы посмотреть, кто этот человек, – однако ей не удавалось разглядеть его черты: взор ее был замутнен, а любое даже самое пустяковое движение причиняло неописуемую боль.
Не следовало прикасаться к вину, подумала она. Случившееся являлось справедливой карой за то, что она позволила себе непростительную вольность.
Эта мысль причинила женщине такую боль, что у нее полились слезы.
Она заплакала.
Потому как первый раз в своей жизни ослушалась и… Сознание, что она умирает во лжи, с этим гадким чувством вины, делало эту минуту еще горше и страшнее. Однако было слишком поздно, и ничего более Ребекка поделать не могла.
Потому как она умирала.
В этом она была уверена.
35. Смерть в Венеции
– Ребекка! – кричал, пытаясь привести ее в чувство, Козимо.
Глаза женщины сделались стеклянными. Вокруг все было усыпано осколками стекла и хрусталя. Ребекка держалась руками за живот – будто что-то пожирало ее изнутри. Крепко, словно слепой, нащупавший знакомый предмет, вцепилась в подол платья руками. Из-за впившихся осколков стекла они были перепачканы кровью.
Вино! Вино, которое прислала Джиневра!
То, что они так и не выпили.
Бутылка разлетелась на множество кусочков, та же участь постигла и бокалы муранского стекла. Созерцание усеянного крупными и мелкими осколками пола и разлившегося по нему рубинового цвета кьянти неизбежно привело Козимо к страшной догадке:
– Яд!
Он был потрясен.
– Ребекка! – закричал снова. Повторил ее имя один, два, три раза. Однако женщина больше не отзывалась. Кровавая пена, выступившая на ее губах, потухшие глаза – все это говорило лучше тысячи слов.
Козимо положил ее на диван.
Потом ясно осознал, что произошло.
И тотчас выбежал из дома, громко хлопнув за собой дверью.
Лоренцо! Их хотели убить, его и Лоренцо! Альбицци не смирился с тем, что ему смягчили приговор, и послал наемных убийц сюда, в Венецию. Ринальдо не удалось добиться для Медичи смертной казни, и потому он решил лишить их жизни другим способом.
Та гнусная парочка, – Козимо не помнил их имена. Те мужчина и женщина. Которых он видел на похоронах Никколо да Уццано. Судя по всему, подручные Альбицци шпионили за ними. И знали о них все. А они с братом поверили, что находятся в безопасности и что никто не отважится отправиться в Венецию с одной лишь целью – расправиться с ними. Однако в очередной раз ошиблись. Повели себя как парочка желторотых юнцов. Как можно быть такими наивными?
Если бы с Лоренцо что-нибудь случилось, Козимо себе этого никогда бы не простил.
Во мгновение ока он спустился по мраморной лестнице, одним прыжком пересек атриум и очутился у входа. Выскочил из палаццо, бросился к причалу.
– Тони! – громко крикнул. – Тони! – Из-за тумана он кидался из стороны в сторону, словно пьяный. – В палаццо Гримани, скорее.
– Мессер Козимо, я здесь.
Козимо увидел на причале Тони. Бегом добрался до него и, не говоря ни слова, прыгнул в гондолу.
– Мы должны торопиться! Мы должны торопиться! – повторял, точно сомнамбула, одолеваемый самым ужасным из кошмаров.
Тони, хотя и не совсем понял, чем так встревожен хозяин, принялся без лишних вопросов грести.