Тот надел колодки на руки Козимо.
И старшего Медичи вывели из дому.
Идти по городу, по знакомым улицам в сопровождении конвоя, как преступник, казалось противоестественным. Козимо сохранял присутствие духа, однако явственно ощущал зловещую атмосферу, царящую во Флоренции. Часть жителей перед лицом такой вопиющей несправедливости недоумевала, другая, напротив, кидалась на него, выплескивая весь свой затаенный страх.
На Пьяцца-делла-Синьория, где они вскоре очутились, было очень многолюдно. Торговля едой и вином у бродячих торговцев шла в этот час бойко. Сентябрьское утро выдалось по-летнему знойным. Палящее солнце в небе походило на металлический, раскаленный докрасна диск. Воздух казался напитанным влагой. От духоты у Козимо перехватывало дыхание; яркий свет слепил глаза. Переполненная людьми площадь гудела, дрожала, словно живое сверхсущество, чудовище, Левиафан, готовый поглотить собственных детей. Прямо перед Козимо возвышалось палаццо делла Синьория, над которым на бескрайнем лазурном небе выделялась Торре-ди-Арнольфо-ди-Камбио.
В центре площади соорудили деревянный помост.
На нем восседал Бернардо Гваданьи, дожидавшийся, как и собравшаяся вокруг толпа, когда приведут обвиняемого.
Людское море бурлило: немало было тех, кто, изливая свою ярость и злобу, выкрикивал оскорбления. Воздух, казалось, раскалился от выплескивающихся через край страстей: ненависти, зависти, жажды наживы и власти. А ведь и он участник этого безумного представления, подумал Козимо. Оглядел внимательно присутствующих, однако не увидел в их глазах той непоколебимой решимости, которая требовалась, чтобы воткнуть стальной клинок в сердце врага. А впрочем, по меньшей мере в ближайшем будущем он может не опасаться за свою жизнь. Если бы нобили решили с ним расправиться, они бы не стали утруждаться и посылать за ним городскую стражу. И уж точно не стали бы этого делать днем, на виду у всех. Да и тем, кто неистовствовал и осыпал его обвинениями, давали яростный отпор его сторонники – не менее разгоряченные и готовые сражаться. Во всяком случае, на словах. И в то же время, наблюдая за перепалкой, с трудом сдерживаемой стражниками и усилиями гонфалоньера, который с распростертыми руками, словно взывая к людским душам, восседал на своем помосте, Козимо ощутил всю слабость агонизирующей системы власти, приведшей Республику на край пропасти.
Решительно шагнул вперед, пытаясь стряхнуть с себя лавину противоречивых чувств, которые, будто дикий зверь, мечущийся в ловушке, казалось, вот-вот разорвут ему сердце.
Кто-то плюнул в него.
По одежде потекла желтоватая слизь.
Увидел женщин в слезах и мужчин, клявшихся убить его. Увидел ясные лица детей с умными глазами, девиц легкого поведения с размазанными белилами на лице. Он шел, не останавливаясь, через кишащее телами, изнывающее под палящим солнцем людское море. А площадь тревожно гудела, словно готовая взорваться пороховая бочка.
Наконец он оказался у помоста, и два стражника подвели его к Бернардо Гваданьи.
Гонфалоньер даже не удостоил его взглядом, точно опасался подхватить заразу. Козимо, видя, с каким высокомерием развращенные властью и подкупом люди с ним обращались, с трудом сдерживал переполнявший его гнев.
Заставил себя успокоиться, потому как выйти из себя в эту минуту стало бы непростительной, даже фатальной ошибкой.
– Этот человек, – указывая на Козимо, начал Бернардо, – кознями своими и с помощью верных ему приспешников подстрекал народ против нобилитета Республики. И делал сие с полным осознанием и вредоносным умыслом, а также и с возмутительным лицемерием, потому как сам же в первых рядах заказал мессеру Филиппо Брунеллески выстроить своей семье новое палаццо, которое высотой превзошло бы любой другой дом во Флоренции. А почуяв вину, освободил Брунеллески от поручения и обратился к Микелоццо. Однако же не то предосудительно, кого он выбрал архитектором, а то, что упорствует он в стремлении возвыситься и почитать себя лучше других.
Для собравшихся на площади плебеев, пополанов и нобилей слова гонфалоньера звучали как обвинение.
– И потому, – продолжил он, – я, Бернардо Гваданьи, гонфалоньер справедливости Республики, пожелал призвать народ на Совет, дабы принять решение: виновен или нет Козимо де Медичи. А пока оный вердикт не будет вынесен, постановляю, дабы присутствующего здесь обвиняемого препроводили в палаццо делла Синьория и заточили в Альбергетто[39], что в Торре-ди-Арнольфо, где ему предстоит дожидаться определения, кое означат ему городские институции. Так я решил, соблюдая интересы Флорентийской республики.
Услышав это, толпа заревела. Посыпались проклятия и ругательства, ликующие крики и аплодисменты. Многие пришли в отчаяние, узнав, какая участь ожидает Козимо, однако же и недостатка в тех, кто злорадствовал и называл его изменником, тоже не было.
А в то время как людские страсти извергались, словно потоки раскаленной лавы, Бернардо с довольным лицом глянул на него. Он, Альбицци, Содерини и Строцци уже давно предвкушали этот момент.
– Сопроводите его в Альбергетто и держите там до тех пор, пока мы не вынесем окончательный вердикт, – обратился он к страже.
Те кивнули и, схватив Козимо за закованные в колодки руки, повели его между двумя волнующимися лагерями, на которые разделилась толпа, в палаццо делла Синьория.
24. Контессина
– Неужели у тебя совсем не осталось теплых чувств к твоему бедному брату?
Голос Контессины дрожал от гнева. Глаза горели необыкновенным, воинственным блеском, и от этого лицо ее в ту минуту сделалось еще прекраснее. Длинные непослушные пряди растрепанных волос изгибались, будто наконечники темных алебард. Из-за учащенного дыхания платье собиралось в складки, грудь вздымалась, – казалось, сердце, которому было в ней тесно, вот-вот выпрыгнет. Сверкая бездонными темными глазами, она испытующе и как-то свысока – чего прежде не случалось – глядела на Лоренцо.
Контессина походила на разъяренную фурию. Такой Лоренцо ее никогда не видел; однако очень быстро осознал, что, конечно же, смерть Пиккарды и заключение в тюрьму Козимо не могли не отразиться на его невестке.
– Отвечай же! – не отступала Контессина.
– Я пойду войной на Республику, – с жаром произнес Лоренцо, – призову друзей и всех тех, кто до сего дня поддерживал нас, и погружу Флоренцию в ад, а ежели понадобится, утоплю ее в крови…
Однако она оборвала его.
– Ну конечно: соберешь людей, обратишься к тем, кто нам предан, и начнешь войну с Альбицци. А дальше? Что, по-твоему, произойдет? Возможно ли, что ты этого не понимаешь?
– Начнется война, моя дорогая невестка.
[39] Альбергетто (дословно: гостиничка, ит.) – тюрьма, расположенная в башне Арнольфо в палаццо делла Синьория.