Единственное, что она знала наверняка, это то, что рисковала жизнью. В тысячный раз. Если бы Лоренцо в тот день удалось схватить ее, кто знает, чем бы все закончилось. В отличие от Козимо, казавшегося безобидным, или, во всяком случае, не таким взрывным, как брат, Лоренцо отличался твердостью и решительностью и к тому же затаил на нее обиду. Его следовало устранить.
Когда все только начиналось, Лауре отвели роль пешки в большой и недоступной ее пониманию игре, и она приняла это. В особенности потому, что ее устраивал тот образ жизни, который гарантировал ей Ринальдо дельи Альбицци в обмен на ее услуги. Таковы были правила. Однако сейчас все зашло слишком далеко, и она оказалась в роли мишени.
Потому заключение Козимо именно ее ставило в крайне затруднительное положение. И к тому же Лоренцо находился на свободе. И одному Богу известно, что ему взбредет на ум предпринять. Между этими двумя Медичи существовала какая-то невероятная связь. Разумеется, они были братьями, однако для них кровные узы, казалось, значили больше, нежели для всех тех, с кем ей доводилось когда-либо сталкиваться.
Речь не шла об обычной привязанности. Каждый из них был готов умереть, лишь бы защитить другого.
Ринальдо дельи Альбицци в очередной раз недооценивал их. Они представляли опасность не только из-за своего влияния, амбиций, денег или возможности подкупить всех и вся. Скорее, из-за того, что в них существовало что-то атавистическое. Медичи являли собой предателей, и их следовало наказать и уничтожить. Вырвать с корнем, как сорную траву.
Лаура, сидевшая перед туалетным столиком, фыркнула. Очаровательно надула прекрасные алые губы.
Посмотрела в зеркало.
Вгляделась в свое прекрасное отражение. Смуглое, цвета корицы лицо обрамляла густая копна черных волос. Огромные зеленые глаза, бездонные и искрящиеся, по-кошачьи светились; а их миндалевидная форма, никак не уменьшая выдающегося размера, делала взгляд более томным. Однако глаза эти по временам вспыхивали таким беспощадным и жестоким светом, что красота Лауры становилась каменной и холодной, точно мрамор. Нос не назовешь маленьким, однако же он придавал естественной гармонии облику и еще более подчеркивал чувственность лица, соблазнительности которого немало способствовали бархатные, удивительно манкой формы губы.
Между складок роскошного темно-зеленого платья взору открывались обнаженные соблазнительные плечи; из корсета словно рвалась наружу пышная, округлая грудь, являвшаяся, несомненно, излюбленным оружием Лауры.
Она улыбнулась.
Немногим мужчинам удавалось устоять против ее чар.
Следовало бы ими воспользоваться. Сейчас более чем когда-либо. Иначе она рискует потерять все, что досталось ей с таким трудом. Не так просто было ей, вышедшей из самых низов, достичь нынешнего положения. Умение предавать и лгать являлось искусством, которое следовало оттачивать с надлежащей осторожностью и осмотрительностью, дабы овладеть им в совершенстве. И только Господь ведал, когда эти таланты не пригодились ей. Они гарантировали Лауре выживание в этом проклятом дьяволом городе, где на каждом шагу подстерегают западни и интриги, являвшие собой переплетение канвы, в которую вплетались нити подкупа и обмана.
Однако, чтобы защитить себя, только ядов и изощренной лжи было недостаточно. Потому она и заключила тайный союз со Шварцем. Конечно, Лаура знала, что принадлежит Ринальдо дельи Альбицци, во всяком случае до тех пор, пока он обеспечивал ее всем, в чем она нуждалась. Никаким другим способом ей не удалось бы поселиться в таком роскошном палаццо в центре города, с прислугой и охраной. С другой стороны, pactum sceleris[40], заключенный с таким человеком, как Альбицци, зависел от его переменчивого настроения, и сей факт делал ее уязвимой.
Ринальдо, считавший Лауру не более чем обычным, всегда доступным инструментом для удовлетворения своих сексуальных желаний, имел в этом над ней преимущество. Шварц же, чье желание обладать ею было диким и необузданным, напротив, любил ее страстно и беззаветно. Разумеется, он не отличался изысканными манерами и хотел иметь над ней физическую власть, однако, убедившись, что получил желаемое, пошел бы ради нее на что угодно. Оттого, что она ему не безразлична.
Лаура знала это. Погадала на картах Таро; а даже если бы и не прочла этого по выпавшим знакам, ее женская интуиция обмануться не могла.
Убрала колоду с кромкой из червонного золота в ящик изящной консоли у стены.
А вот с Ринальдо, по крайней мере сейчас, ей следовало употребить все свои чары, дабы обеспечить себе полную безопасность. Она хотела возбудить в нем такую ненависть, чтобы все его естество жаждало смерти обоих Медичи, хотела, чтобы он расправился с ними, или же предоставил ей охранную грамоту, которая позволила бы безнаказанно совершить задуманное.
Возможно, в свое время, воспользовавшись услугами Шварца, она избавится и от Альбицци. Однако сейчас не время.
Она с трудом терпела Ринальдо, но более всех не выносила Медичи. Ненавидела то, что они собой представляли: в отличие от Альбицци, не заботящемся о впечатлении, которое он производил, эти отвратительно и лицемерно из кожи вон лезли, дабы выглядеть благодетелями и меценатами. А если и правда жертвовали огромные суммы, помогая – конечно же, напоказ – тем, кто принадлежал к тощим пополанам или даже плебеям, и щедро финансировали создание изумительнейших произведений искусства, так же верно было и то, что единственной целью деяния эти имели – укрепить собственное положение и умножить политическое влияние в городе, а самое главное, скрыть, что они ничем не лучше, а даже хуже других.
В таком поведении не было ни капли честности, и более того: в некотором смысле оно казалось Лауре более отвратительным и гнусным, нежели ее собственное; а уж тех, кому довелось иметь с ней дело и кто считал ее манеры по меньшей мере вызывающими и непристойными, имелось предостаточно.
Однако осуждавшим ее поведение нобилям не довелось испытать лишения и голод: такого, когда сжимается желудок, а тело скручивает от боли. И вряд ли бы они могли представить себе тяжелую руку малодушного и вечно пьяного отца с его извращенной заботой. Он продал Лауру какому-то бродячему торговцу, как кусок мяса или ненужную вещь, едва ей исполнилось десять лет!
И это стало лишь началом кошмара.
Тот мужчина держал ее на цепи в крытой повозке, словно дикое животное. Она спала в стойле рядом со скотиной, посреди сгнившей соломы и навоза. И туда же, в стойло, приходили уродливые душой и глубоко порочные мужчины: богатые и бедные, трусливые и жестокие, лицемерные и ущербные, однако каждый – на свой, но одинаково противоестественный и отвратительный манер – являл собой такое чудовище, что от ужаса у нее перехватывало дыхание.
Они платили, чтобы переспать с ней.
Все без исключения.
Однако в памяти более всего отпечатался, точно выжег каленым железом клеймо на ее жизни, один – мужчина с желтыми глазами. На самом деле они были зеленые, с тусклыми золотистыми прожилками, и в слабом свете повозки производили жуткое впечатление: казалось, их пожирала лихорадка. Когда Лаура увидела его, по ее телу пробежала дрожь. Мужчина был высоким, мускулистым, с юным лицом и светлой кожей.
Он не взял ее, однако что такое страх и ужас, она поняла именно с ним. Он появился неизвестно откуда, едва на улице стало темнеть. Забрался в повозку, видимо в надежде что-то найти. Запыхался, изо рта текли слюни – точно за ним гналась стая собак. Лаура подумала, что это был вор, и, преодолевая ужас, внушаемый этими странными глазами, попросила освободить ее от цепей. Она молила его со слезами на глазах, однако тот не только не помог, но и избил ее до полусмерти: так сильно, что она подумала, что не выживет. А когда попыталась защититься, ранил ее кинжалом в ногу. Потом нанес еще удар, после которого Лаура упала ничком и больше не двигалась.
Он перерыл всю повозку.
Видом и поношенной одеждой мужчина с желтыми глазами походил на торговца, однако брошенная им на пол казакка была необычной: шесть красных шаров на золотом фоне.
Он оставил ее там и ушел. Растворился в неизвестности, откуда, казалось, и возник.
[40] Преступный сговор (лат.).