– Козимо, признайся, тебя морят голодом? Коли так, я найду, что сказать твоему надзирателю.
Козимо смотрел на нее – омраченное печалью нежное утонченное лицо, воинственный, полный решимости взгляд – и не мог сдержать восхищения.
– Не сомневаюсь, любовь моя. Однако правда состоит в том, что я сам отказываюсь от пищи, которую мне приносят.
У Контессины поползли вверх брови.
– Причина проста. Боюсь, что туда могут подсыпать яда.
– В самом деле? Ты полагаешь, этот человек…
– Нет, я так не думаю. Этот человек, как ты его называешь, всего лишь мой надзиратель. А кто готовит еду – ни мне, ни ему неведомо, однако мне с трудом верится, что это не один из людей Ринальдо дельи Альбицци, которому к тому же наверняка хорошо платят.
– Однако так не может продолжаться, – в отчаянии воскликнула Контессина, голос которой дрожал от волнения.
– Но и рисковать жизнью я тоже не хочу: вдруг окажется, что я прав.
– И что ты предлагаешь? Тебе же известно, что мне запрещено приносить пищу в башню. А даже если бы и удалось это сделать, ее тотчас же нашли бы – я в этом не сомневаюсь.
– Именно поэтому, что бы мы ни решили предпринять, нам нужно поторапливаться.
– Лоренцо собирает войско: намеревается привести с собой как можно больше людей и напасть на город.
– Ты шутишь? – удивленно спросил Козимо. Конечно, он знал, что Лоренцо горяч и вполне способен прибегнуть к оружию, однако что брат решится собрать целое войско, такого он не ожидал. А как человек слова, Лоренцо теперь не отступит от задуманного: если уж дал обещание, то сделает все, лишь бы его сдержать. И все-таки Козимо сомневался, что следовало идти таким путем. По правде говоря, он совсем не считал его наилучшим из возможных.
– Вовсе нет, – ответила Контессина. – Я сказала ему, что считаю эту затею безумием. И хотя я согласна с ним – нужно, чтоб ты поскорей вышел отсюда, полагаю, мы должны найти другой способ.
Козимо кивнул: жена словно прочла его мысли.
– Я не только считаю, что ты совершенно права, но и думаю, что следует безотлагательно действовать, дабы обеспечить если не освобождение от всех обвинений – на это я не надеюсь, – так хотя бы не казнь, а изгнание.
– Лучше жить вдали от Флоренции, нежели умереть.
– Именно. Как Пьеро? Джованни? – Казалось, Козимо на мгновение захотелось отвлечься от всех этих невеселых разговоров.
– Джованни – хорошо. Насколько это возможно. Пьеро изъявил желание последовать за дядей. Ты же знаешь о его страстном желании сражаться. Он разобьет мне сердце.
Козимо покачал головой.
– Еще одна причина, чтобы прибегнуть к менее кровавому решению. В войне с Флоренцией мы потеряем всё и ничего не выиграем.
– Я тоже так думаю, однако что ты собираешься предпринять? – Голос Контессины срывался от волнения.
Взгляд Козимо блуждал в темноте. Казалось, он перечитывал сделанные им самим в томительном ожидании своей участи заметки, пытаясь выхватить из мрака проблески забрезжившей во тьме надежды, – словно невидимые постороннему глазу буквы и строки, начертанные им на воображаемом свитке, складывались в спасительный план.
– В эти дни, слыша крики жителей на площади, я много думал. Знаю, что Бернардо созвал Совет Двухсот и что Совет Восьми вынесет свой вердикт, однако последнее слово остается за гонфалоньером – именно он обладает самой большой властью и может влиять, или, точнее, направлять, городские институции. И знаешь, что мне пришло в голову: почему человек, единожды пошедший на поводу у собственных меркантильных интересов, не может поступить так снова?
– И значит, ты хочешь подкупить его? – подытожила Контессина.
– Полагаю, это единственная возможность, которая у нас есть; однако для этого мне понадобится твоя помощь.
– Все, что пожелаешь, любовь моя. Да и, по правде говоря, я с самого начала намеревалась так поступить.
– И потом, осуществление этого плана не должно вызвать затруднений. Знаешь, Контессина, я уверен, что надзиратель, Федерико Малавольти, – человек порядочный.
– Мне тоже так показалось, когда я его увидела.
– Так и есть, можешь мне поверить. Я убежден – он человек достойный и уважаемый и не желает моей смерти.