Хозяин пришел в ярость, когда, вернувшись из ближайшего городка, куда ходил за покупками, обнаружил, что в повозке все перевернуто вверх дном.
А Лауре понадобилось два месяца, чтобы оправиться от побоев, и все это время ее не оставлял страх остаться хромой и изуродованной.
Однако же день за днем, год за годом она взрослела и становилась все краше. Вопреки всему. Она даже себе не могла этого объяснить. Словно выпавшие на ее долю боль и страдания живительным нектаром питали ее красоту, удивительным образом отражаясь на всем ее облике. Однако ее гнев на несправедливую судьбу не унимался. Лаура холила, лелеяла, взращивала, вскармливала жгучую обиду, которая переполняла ее, как вышедшая из берегов река.
А в памяти навсегда осталось то страшное, с годами размытое дьявольское воспоминание: шесть красных шаров на золотом фоне. Они стали ее кошмаром, наваждением, предупреждением, символом ужаса.
Время шло. Лаура делалась день ото дня не только прекраснее, но и выше, сильнее, ее воля и твердость духа крепли. Власть стареющего хозяина над ней слабела. А ее постепенно черствевшее сердце превратилось в камень.
Она до сих пор помнила первые травки, порошки и мухоморы: глянцевые, с красными или оранжевыми шляпками, усыпанные белоснежными крапинками, с мясистыми, пухлыми и ослепительно-белыми ножками. Они были так прекрасны и так опасны: однако ей приходилось, если она хотела убить растущих в ней младенцев, есть их. Потому как мужчины овладевали ею беспрестанно. Такие, как Медичи и как Альбицци. Мужчины, которые обрекали ее на нежеланное материнство, – и лучше было не дать детям родиться, чем растить их в аду.
Она вспоминала случавшиеся после приема грибов галлюцинации, наваждения, безумие – еще одна сторона зла, нанизывающая кошмар на кошмар, ярость на страх. Эти два чувства не оставляли Лауру никогда, они срослись с ней настолько, что стали частью ее бытия, самыми верными спутниками ее жизни.
Однако со временем она также поняла и то, что ее красота обладает невероятной силой и что этим можно пользоваться как оружием.
А в один прекрасный день Лаура, став достаточно взрослой и сильной, накормила бродячего торговца мухоморами. Накрошила их такое количество в похлебку, что они разъели ему все внутренности. И той ночью, увидев, как изо рта у него идет белая пена, а выпученные глаза молят о помощи, без труда и колебаний перерезала ему горло, причем настолько перестаралась, что голова отделилась от тела.
В то самое мгновение она стала наконец свободной женщиной.
И поняла, на что употребит жизнь. Так, после долгих скитаний, Лаура оказалась во Флоренции, где, пользуясь своими знаниями трав и цветов, готовила ароматические эссенции.
А потом однажды узнала и то, что шесть красных шаров на золотом фоне – фамильный герб Медичи.
Цвета мужчины с желтыми глазами.
Когда эта правда открылась, на мгновение Лауре даже пришла в голову мысль о смерти. Однако страх снова сменился яростью. И она поклялась себе, что сделает все возможное, чтобы стереть с лица земли этих мерзких ублюдков.
26. Проблески надежды
Тюремщик, мужчина высокого роста с честным и открытым взглядом, не казался человеком злобным или вероломным, и в общем это вселяло надежду. Спору нет – внешность часто обманчива, однако его лучившиеся мягким светом глаза, казалось, придавали облику особой теплоты.
Контессине хотелось верить, что она не ошиблась.
Он вежливо попросил ее показать, что она принесла с собой: нет ли чего недозволенного. Она не возражала.
Проверив все, Федерико Малавольти – так его звали – повел ее по крутым и склизким ступеням нескончаемо длинной лестницы.
От сырости и холода Торре-ди-Арнольфо Контессина поежилась. Толстые каменные стены были ледяными, не говоря уже о пробирающем до костей сквозняке: тянуло из приоткрытой двери, выходящей на открытую площадку, где несли службу дозорные.
Наконец после изнурительного подъема по узкой лестнице, освещаемой красноватыми, пульсирующими огоньками факелов, они оказались у железной двери Альбергетто. Малавольти снял с пояса большую связку ключей и, выбрав самый длинный из них, вставил его в замочную скважину на засове. Через мгновение раздался скрежет проржавевшего металла. Малавольти открыл дверь и кивком показал Контессине, что она может войти. Тюремщик не отличался многословием.
– Оставайтесь здесь столько, сколько вам будет угодно, мадонна. А когда вы сочтете нужным выйти, просто постучите по железной двери. Я буду дожидаться вас здесь.
Контессина кивнула и, не желая терять ни минуты драгоценного времени, вошла.
Едва она оказалась внутри тесного, пропитанного сыростью помещения, за ее спиной тотчас задвинулся тяжелый засов.
Слабого света свечи с трудом хватало на то, чтобы разглядеть очертания предметов в кромешной тьме камеры. Контессина заметила лежащего на нарах Козимо. Завидев ее, он тут же вскочил, бросился к ней и обнял.
Контессина, в груди которой пылал мучительный огонь отчаяния и безысходности, молча прильнула к мужу, потом наконец прошептала первые – с того мгновения, как она оказалась в башне, – слова:
– Козимо, любовь моя, как ты? Я думаю о тебе каждую минуту и сразу же, как позволили, пришла. Я не могу жить без тебя.
Он немного отстранился, посмотрел ей в глаза. Лицо его было бледным, уставшим. Прошло всего два дня, однако, казалось, заключение уже оставило на нем свои отметины.
– Контессина, любимая, мы должны действовать быстро, – обратился он к жене, – времени мало, и любое промедление может стать фатальным.
Однако ей не терпелось расспросить его, узнать, как случилось, что всего за два дня и две ночи он так исхудал.