Пиккарда замолчала. Нагнулась к стоявшему перед ней маленькому столику и протянула руку за чашкой с розовой настойкой. Ей потребовалась целая вечность, чтобы взять ее, однако никто не осмелился ей помочь, потому как все знали: если бы она в том нуждалась, то попросила бы.
Пиккарда поднесла чашку ко рту, сделала несколько глотков. В ее бездонных глазах блеснул огонек, и Козимо, наблюдавший за матерью, улыбнулся: в этой своей искренней, вызванной такой малостью радости она чем-то походила на довольного ребенка. С годами Пиккарда начала обращать внимание прежде всего на приятные мелочи и те простые и милые сюрпризы, коими жизнь в своем неумолимом беге пока еще могла одарить ее.
Напившись вдосталь, отняла губы от чашки, однако не торопилась поставить ее на столик. От настойки поднимался голубоватый пар, и Пиккарда закрыла глаза, словно желая подольше сохранить внутри себя тонкий аромат, которым уже пропитался воздух комнаты.
– И наконец вы, – продолжила она, – мои ненаглядные внуки. Слушайтесь и почитайте ваших родителей, не забывайте выказывать вашу благодарность и ваши чувства к ним, потому как даже от самого малого, пустякового жеста отцовское и материнское сердце переполняются любовью, – и было бы невыносимо жестоко отказывать им в безграничном утешении, кое может им дать всего одно ваше доброе слово. Научитесь познавать себя, используйте сполна и во благо все то, что семьей вашей по всем дням дается вам. Живите в чести и благополучии благодаря ежедневному труду ваших родителей, однако будьте того достойны, воздайте старанием, рвением, прилежанием за все, что имеете, так чтобы и вы вскорости могли стать незаменимыми для семьи. Теперь я сказала все и, полагаю, могу отдохнуть. Благодарю вас за внимательность, с коей выслушали меня.
С этими словами Пиккарда закрыла глаза.
Внукам позволили выйти, а Козимо, Лоренцо, Контессина и Джиневра остались подле нее. Сон Пиккарды был глубоким и безмятежным. Лицо стало таким умиротворенным и покойным в тишине, царившей в комнате, что, казалось, никакие слова не смогли бы сделать ее счастливее.
Время спустя отправились в свои опочивальни Контессина и Джиневра.
Шли часы.
Козимо и Лоренцо неотлучно находились с матерью. Сидя по обе стороны от нее, они бережно держали ее слабеющие руки в своих крепких ладонях.
Чувствовали, как постепенно тело ее делается холодным, словно мрамор. Потом лицо ее побелело и дыхание остановилось.
Пиккарда отошла в мир иной.
Козимо послал за священником, которому надлежало совершить последний обряд.
Дожидаясь его прихода, братья молча смотрели друг на друга, и каждому на мгновение показалось, что из глаз другого на него глядит мать.
22. Филиппо Брунеллески
После похорон Пиккарды – пышных, но без излишней роскоши – прошло уже несколько дней. Теперь мать Козимо покоилась рядом с Джованни в сакристии базилики Сан-Лоренцо. Они снова были вместе. Козимо подумал, что с двумя людьми, так любившими друг друга при жизни, не могло случиться ничего прекраснее. Пожелал себе, чтобы и к нему судьба оказалась так же благосклонна. Ему не хватало матери бесконечно: при одной мысли о ней сердце, словно острый нож, пронзала боль. Подумал, что со временем, чей неумолимый и безжалостный ход ему неподвластен, она притупится. И потому поклялся себе, что будет бережно хранить воспоминания о Пиккарде: привяжет их к себе золотыми нитями, которые невидимыми дорожками побегут к небесам.
Вздохнул.
Огляделся: он находился в мастерской Филиппо Брунеллески.
И хотя Козимо довелось повидать немало всяких удивительных мест, он не мог припомнить ничего подобного тому, что предстало его глазам. Дух захватывало не столько от архитектуры здания, сколько от невероятного числа сваленных в беспорядке диковинных моделей, устройств, механизмов, самим своим присутствием свидетельствующих, что чудеса все-таки случаются, и оттого лишающих дара речи любого.
Взгляд старшего Медичи блуждал меж великолепных бронзовых плит, капителей из светлого мрамора, каменных бюстов, скульптур римских богов, открытых книг, листы которых были испещрены выполненными углем набросками и образовывали что-то вроде пергаментного ковра на мраморном полу. Потом его взор скользнул по осколкам цветного стекла, удивительным фигуркам из резного дерева, частям станин, подготовительным рисункам будущих фресок или – кто знает – чего-то еще, резцам, охапкам кисточек, цветным, покрытым пылью глиняным сосудам и модели купола Санта-Мария дель Фьоре в миниатюре. Филиппо отдавался этому своему творению целиком, словно оно являлось единственным смыслом его жизни, а впрочем, наверное, так оно и было. У Козимо не укладывалось в голове, как человек может посвящать всего себя без остатка искусству: с таким исступлением служат Богу, отдаются религии, вере, любви. Что-то необъяснимое в этой фанатичной преданности пугало Козимо, в жизни которого подобной страсти не существовало.
Филиппо представлялся ему unicum[37], и, вероятно, именно неподчинение истинных творцов земным законам – дарованный им талант выходил за рамки постижимого и преходящего, словно тяжелый недуг, подхватив который уже нельзя излечиться, – делало настоящих художников таковыми. Филиппо не желал замечать смертельной опасности, которой он подвергался из-за чумы, – он словно сроднился с куполом, проводя наверху дни и месяцы напролет, спускаясь, как в эти дни, только лишь чтобы проверить свои расчеты. Потому что хотя вроде бы чудо-купол рос на глазах и строительство близилось к завершению, но требовала неотложного решения сложнейшая задача – закрытие купола.
Как это сделать так, чтобы гигантская конструкция не обрушилась?
Козимо не имел ни малейшего представления, как зодчий справится с этим; куда больше его сейчас беспокоило, что ему предстояло сообщить Филиппо о том, что задуманный проект нового палаццо Медичи на Виа Ларга не может быть реализован. Разговоры и досужие домыслы, которые буйным цветом расцвели вокруг его возможного возведения, подпитывали и без того накаленную и враждебную обстановку, вредившую семье. Альбицци и Строцци уже давно – и весьма успешно – распространяли слух, что новая резиденция Медичи, задуманная Брунеллески, великолепием и размахом не уступит, а глядишь, и превзойдет дворец, более полагающийся королю; и что иначе как вызовом и оскорбительным пренебрежением к неписаным правилам приличий и чувству меры, которые должны соблюдаться даже самыми знатными флорентийскими семьями, назвать такое нельзя.
Козимо знал, что подобные доводы покажутся Филиппо чистым безумием, однако легче ему от этого не становилось.
Размышляя обо всем этом и пытаясь найти нужные слова, он заметил зодчего: тот сидел на корточках на полу и при свете свечных огарков чертил в каком-то хаотичном, только ему ведомом порядке косые линии, назначение которых казалось непостижимым разуму простого смертного. Козимо положил ему на плечо руку, однако Филиппо, полностью поглощенный чертежом, словно ничего не замечал. Потом обернулся. От его взгляда – проницательного, но замутненного, будто даже хмельного, – по телу Козимо пробежал холодок.
Брунеллески – изможденный до крайности – производил удручающее впечатление. Запавшие, иссушенные глаза; исхудавшее лицо; обтянутые кожей выступающие скулы. Он, похоже, еще потерял в весе. Козимо задавался вопросом, а ел ли вообще Филиппо.
– Притрагивались ли вы сегодня к пище? – спросил его напрямик.
– Я не располагал для этого временем, – невнятно пробормотал архитектор. Голос, по-видимому от долгого молчания, хриплый.
– Могу ли я пригласить вас отобедать?
– Я занят.
– Хорошо. Будь по-вашему.
[37] Уникальным (лат.).