Выходные пролетели как один миг. Мы с Никитой вообще не выходили из дома в субботу, потому что встали мы поздно, поздно позавтракали. Потом нам было лень куда-то идти, и мы смотрели телевизор. Когда надоедал фильм, выключали звук и болтали, потом снова включали звук. Удивительно, но от этого мы не теряли нить сюжета, и даже вошли в азарт: что, если выключить звук и озвучивать фильм самим? Мы дурачились, целовались, на ужин заказали пиццу. А вечером ко мне неожиданно нагрянул папа.
— Я заеду? — спросил он.
— Конечно, папа! — я подскочила с дивана и быстренько побежала переодеться. Меня мало смущало что Никита у меня дома, потому что они были знакомы. Ну и вообще… я взрослая женщина!
Однако едва я забежала в спальню, как раздался звонок в дверь, и Никита пошел открывать дверь. Это в «прокурорском» характере папы — предупредить о том, что он заскочит на минутку, прямо на пороге дома.
— Как интересно! — вместо «здравствуйте» пробасил папа.
— Михаил Георгиевич, рад видеть!
— И давно ты тут обосновался?
От спешки я никак не могла засунуть ногу в штанину. Вот незадача! Совсем не к месту по полу пробежал наглый паук «Михалыч», замедливший свои «восьмилапные» шаги около меня. От неожиданности я свалилась на пол.
Ни папа, ни Никита не отреагировали. Я слышала, как они направились на кухню. Никита предложил папе перекусить. Обо мне никто не подумал. Подумаешь, что-то в спальне громыхнуло! Ну, может кто-то упал, мы-то тут при чем? Пусть «кто-то» сама и поднимается…
Я показала Михалычу язык и издала угрожающее «Р-р-р-р».
— Ты на Кузькину мать работаешь, я знаю, — сказала я, не поднимаясь с пола.
Михалыч, у которого я разглядела зеленые глаза, гневно сверкнул ими и угрожающе поднял лапу.
— Ты мне угрожаешь? — обалдела я от паучьей наглости.
Раздалось презрительное «пф-ф-ф», и паук побежал под шкаф.
Когда я все-таки привела себя в подобающий вид, и мне не было стыдно показаться отцу на глаза, я вышла из комнаты.
Мужчины сидели за столом. Гостеприимный Никита выставил под чай шоколадные конфеты и зефир.
Никита сидел очень серьезный, сложив руки на груди и скрестив ноги. Он был очень напряжен, живое воплощение «абсолютной сосредоточенности». Отец молчал и складывал какой-то листочек вчетверо, чтобы положить во внутренний карман.
— Здравствуй, дочь! — папа поднялся и чмокнул меня в щеку. — Жизнь у тебя как обычно кипит и бурлит. Я вот говорю Никите, не пора ли уменьшить огонь?
Если папа перешел на метафоры, значит, он крайне недоволен. Это его «красная линия» недовольства, когда он уже на пределе.
— Даже не знаю, что ответить, — пожала я плечами, усаживаясь рядом с Никитой. Мы теперь сидели напротив отца вдвоем. Двое против одного. — Меня все устраивает, я потом — лет так через тридцать — стану степенной и печальной матроной.
— Хорошо бы пораньше, — ответил отец, а потом неожиданно спросил: — Вы что, пожениться собрались?
— Мы пока думаем съехаться, — сказал Никита. — Приглядеться.
Папа нахмурился и покрошил на салфетку конфету.
— У тебя, папа, такой вид, что я вспомнила прабабушкину частушку, закончившуюся строчками: «не подумайте плохого, я давала семечки».
Отец вздохнул. Я почувствовала себя виноватой под этим суровым взглядом отца.
— С детства так: если ты дурачишься, значит, в чем-то ты допустила ошибку.
— Ты что-то показывал Никите, я видела, как ты спрятал документы.
— Штрафы, — сказал папа, — я так спешил в прошлый раз к тебе, что насобирал штраф по всей центральной улице. Кстати, инквизиция выяснила, кто такая Тимофеева и откуда у нее подделка броши. Еще я рассказал Никите, пока ты в спальне падала и поднималась, что Клочков недавно хвастался, что скоро удвоит свою колдовскую силу. После допроса у Оболенцева он ответит на вопрос, почему он несет этот бред. Есть у меня предположение, что он начитался всякой ерунды из книг о псевдо-колдовстве. Всякое случается, иногда человек фильмов дурацких насмотрится или начитается непонятных древних славянских рукописей.
— Манускриптов? — проявила я эрудицию.
— Точно, слово забыл. Ты эти манускрипты когда-нибудь видела?