Я взял чистый лист и стал набрасывать.
Можно попробовать отпечатки. Он работал в перчатках, но перчатки не спасают от всего, и человек, не будучи криминалистом, не знает этого наверняка. В семьдесят третьем году каждый американец читал в газетах про отпечатки пальцев, но мало кто представлял, какие поверхности их держат, а какие нет.
Стекло держит хорошо. Аптечный пузырек коричневого стекла с притертой пробкой держит отлично.
А теперь пусть он услышит, что отпечаток с этого пузырька снят. Не смазанный, а годный. Что для сличения мне нужны образцы пальцев всех обитателей дома, которые я сниму завтра утром, когда рассветет, потому что при свечах порошок ложится дурно.
Одна ночь. Ровно одна ночь между известием и процедурой. Что сделает человек, который держал этот пузырек в руках?
Он придет за ним. Не для того, чтобы стереть, стереть можно и позже, если бы дело было только в отпечатке. Он придет забрать его или подменить, потому что пузырек единственная вещь в доме, где яд и его рука сошлись вместе.
Все остальное он положил туда, куда хотел. А пузырек он трогал по-настоящему.
Я записал план по пунктам.
Сначала объявить за ужином при всех, что содержимое лекарства проверено, обнаружен посторонний алкалоид, на пузырьке снят пригодный отпечаток пальца.
Затем сказать, что пузырек и прочие улики я запираю до утра в кабинете покойного, в комнате с выбитым замком, куда, следовательно, может войти кто угодно.
Третье, демонстративно, при свидетелях, положить пузырек в металлическую шкатулку и убрать в ящик письменного стола.
При этом пузырек в шкатулку не класть. Настоящий держать при себе.
Пятое. Ночью быть в кабинете. Не за дверью, не в коридоре, а внутри, в темноте, за высокой спинкой кресла у камина, откуда видно стол.
Я перечитал написанное и добавил шестой пункт.
Свидетель. Один. Тот, кому можно доверять и кого убийца точно не подозревает.
Я подумал и написал Финниган.
Однорукий сторож, который сорок лет живет на этом острове, у которого нет никакого интереса в наследстве Банкеров, который сам обнаружил перерезанный кабель и который ничего не боится, потому что боится только того, кто отрывает руки.
Свечи в комнате догорали. За окном серая муть переходила в темноту, это мой второй вечер на острове.
Я сложил листы, спрятал во внутренний карман и пошел вниз, к ужину, придумывая по дороге, как произнести все это так, чтобы прозвучало буднично.
Приманка работает только тогда, когда выглядит не приманкой, а неосторожностью.
Ужин подали в семь, при свечах, на этот раз я сел не с краю, а посередине, так, чтобы видеть всех разом.
Ели молча. Марта разносила рыбу под белым соусом и крестилась над каждым блюдом.
Томас Банкер начал с вина и к рыбе уже разговаривал сам с собой вполголоса. Эвелин ковыряла вилкой, не поднимая глаз.
Доктор Кэмпбелл сидел прямо, ел мало и смотрел в свою тарелку так, будто читал в ней приговор, впрочем, у человека, к которому вели все улики в доме, для этого имелись основания.
Миссис Данверс стояла у буфета, сложив руки и не садилась, сколько ее ни звали.
Я дождался, пока унесут рыбу.
— Я должен кое-что сообщить, — сказал я.
Все головы повернулись ко мне.
— Артур Банкер умер не от разрыва сердца и не от испуга. Он был отравлен. — Я говорил ровно, словно читал протокол. — Яд аконитин, алкалоид из корня борца. Пятнадцать капель его настойки убивают взрослого человека за два-три часа, причем сознание сохраняется до конца.
Вилка Томаса звякнула о тарелку.