Я отложил пипетку и записал в блокнот, стараясь писать разборчиво, потому что это уже был не набросок, а то, что придется предъявлять в суде.
В настойку дигиталиса добавлен аконитин. Концентрация, судя по интенсивности реакции, значительная. Пятнадцать капель такого раствора доза заведомо смертельная.
Мундштук трубки покрыт тонким слоем той же настойки, вероятно смазан кистью или тампоном.
Стакан, графин и очки чисты. Эта комбинация сообщила мне то, чего не сказала бы ни одна из улик по отдельности.
Убийца работал наверняка. Он отравил лекарство, зная, что старик обязательно примет его вечером.
Еще он смазал ядом мундштук трубки, к которой старик потянется, сидя в кабинете, это тоже обязательно. Два направления, оба должны сработать в течение вечера, оба не требуют, чтобы убийца находился рядом.
Так поступает не тот, кто в ярости хватает флакон с ядом. Это сделал тот, кто заранее просчитал, что если старик по какой-то причине не выпьет ни капли лекарства, он все равно закурит.
К обеду я уже знал, чем убили Банкера и как. Оставалось только узнать, кто это сделал. Я сидел над своими записями и считал, что у меня есть.
Ни одна из найденных вещей не указывала ни на кого, кроме доктора Кэмпбелла. И поэтому вообще были бесполезны, потому что доктор Кэмпбелл был единственным в доме, кто не стал бы оставлять за собой такие глупые следы.
Полиция штата попадет на остров через сутки, может, через двое. Вместе с ней придут адвокаты, у наследников Артура Банкера будут очень хорошие адвокаты.
Тогда все, что у меня есть, превратится в набор совпадений вокруг человека, которого явно подставляют.
Мне нужно было, чтобы убийца сам вышел на свет.
После обеда я спустился в буфетную и полчаса просидел там с Финниганом.
— Нашли кабель? — спросил я.
— Нет, — сказал старик. — Обошел берег до северной косы. Ни кусочка. В воду кинули, надо думать.
— А в сарае? Инструмент цел?
Финниган пожевал губами.
— Вот тут, сэр, какая штука. — Он поскреб щетину культей. — Кусачки-то мои на месте. А вот секатор, садовые ножницы, что в оранжерее на гвозде висят, я утром глянул, они чистые. Лезвия протерты маслом.
— Что в этом странного?
— А то, что этим секатором лет пять никто не работал, — сказал Финниган. — Он ржавый висел, я его сам последний раз в горшок с розами тыкал при покойной хозяйке. А теперь он протертый и масляный. — Он поднял на меня выцветшие глаза. — Кто-то им резал и после почистил. Аккуратный человек.
Я вспомнил тупые ржавые лезвия, которые снимал с гвоздя ночью и осматривал под фонарем.
За полдня их успели протереть.
Значит, кто-то входил в оранжерею после меня и знал, что я там был. Вот тогда я и решил, что ждать полиции не буду.
Я поднялся к себе, сел за стол и стал придумывать ловушку.
Правило тут одно, и я усвоил его давно, приманкой должно быть не то, что убийце нужно, а то, чего он боится. Нужное можно перетерпеть. Страх терпеть нельзя, он не дает спать.
Чего боялся этот человек?
Он не боялся, что найдут яд, он сам его подложил. Не боялся блокнота, подложил и его. Моего расследования не боялся вообще, он его направлял, кладя мне под ноги улику за уликой.
Он боялся только одного, что все это перестанет работать.
Что федеральный агент, вместо того чтобы аккуратно пройти по расставленным вешкам к доктору Кэмпбеллу, вдруг найдет что-то, чего в его плане не было. Что-то, указывающее на него самого, лично, узко и неотвратимо.
Значит, надо было дать ему поверить, что такая вещь существует. И что до нее еще не добрались.