— Артур, — ответила она. — Позавчера вечером, часов в десять. Мы поссорились у него в кабинете. Он хотел, чтобы я подписала бумагу, отказ от части наследства в пользу фонда, он это затеял еще осенью. Я отказалась. Он вцепился мне в горло. — Она произнесла это без всякого выражения. — Он был стар и не очень силен, я его оттолкнула, он упал в кресло. Я ушла к себе, выпила две таблетки веронала и заснула. Утром его нашли мертвым. — Она застегнула ворот. — Теперь вы понимаете, почему я все время в шарфе.
— Я понимаю, — сказал я. — Только я не могу понять, почему вы не сказали, что были последней, кто видел его живым.
— Потому что, — ответила Эвелин очень спокойно, — если бы я это сказала, вы бы меня арестовали еще до ужина. А я, агент Митчелл, мужа не убивала. Он мне надоел до зубовного скрежета, я не пролью по нему ни слезинки и получу за его смерть столько денег, сколько не потрачу до самой старости. Но я его не убивала. — Она подняла свечу. — И, что гораздо неприятнее, я думаю, что тот, кто убил, сейчас крепко спит этажом выше и знает, что все улики ведут к Аллену.
Я ничего не ответил, тогда женщина тихо скользнула мимо меня и ушла к себе. Я постоял еще немного и пошел спать.
Утром я начал с осмотра вещей.
Электричества по-прежнему не было. Шторм сбавил обороты, но не прошел.
Ветер к рассвету стал ровным и злым, по ставням хлестал дождь пополам со снегом. В доме стоял холод и запах гари от каминов, которые с утра растапливали во всех жилых комнатах.
Я велел никому не подниматься на второй этаж и работал в кабинете один, при трех свечах и фонаре.
Тело за сутки почти не изменилось. Холод сделал свое дело, в комнате немногим теплее, чем на улице.
Я начал с письменного стола.
На нем стоял стакан, низкий, из тяжелого стекла, на дне полдюйма темной жидкости. Я понюхал, это бренди.
Рядом графин с водой, наполовину полный, при нем стеклянная пробка. Пепельница из зеленого камня, в ней выбитая трубочная зола и обгорелые спички.
Пока что ничего не говорило о том, что было реальным источником отравления, а не фикция вроде корня в камине. А затем я нашел кое-что поинтереснее.
Глава 17
Приманка для призрака
Трубка лежала тут же, на медной подставке. Тяжелая, английская, вишневого дерева, с изогнутым мундштуком черного эбонита. Хорошая, дорогая, судя по нагару, любимая и старая.
Я взял ее пинцетом и поднес мундштук к свету.
Эбонит потерт зубами, две тусклые площадки сверху и снизу, как всегда бывает у курильщика со стажем. На этих площадках, в мелких трещинках выработки, что-то тускло поблескивало. Тонкая пленка, чуть желтоватая, вроде подсохшего лака.
Я соскоблил немного лезвием на предметное стекло. Потом взял стакан и провел ватным тампоном по ободку, изнутри и снаружи.
Осмотрел очки покойного, лежавшие на раскрытой книге. Провел тампоном по дужкам там, где они ложатся на уши, и по переносице.
И, наконец, пошел искать то, ради чего поднялся. Пузырек нашелся в верхнем ящике тумбочки у изголовья дивана, где, судя по подушке и пледу, старик часто дремал.
Аптечный, из коричневого стекла, с притертой пробкой и наклейкой, надписанной от руки: «Tinct. Digitalis. По 15 капель на ночь. А. К.».
Полон на три четверти. Рядом лежала чайная ложка с потемневшим налетом внутри и стеклянная капельница.
Я поставил пузырек на стол, сел и просидел над ним минуты две, ничего не делая.
Пятнадцать капель на ночь, двенадцать лет подряд. Горькая настойка, которую отмеряют в ложку и запивают глотком воды.
Человек, принимающий такое двенадцать лет, узнал бы посторонний вкус, но аконитин горек так же, как наперстянка. После первого глотка немеет язык, различать становится нечем.
Я вернулся к себе, снова расставил свечи и работал до полудня.
Соскоб с мундштука дал реакцию, слабую, но все же. Реактив Майера замутил каплю, серная кислота через полминуты налилась тем же фиолетово-пурпурным.
Аконитин. Совсем немного, но он там был.
На смыве с ободка стакана ничего, все чисто. Смыв с очков тоже ничего не дал.
Пузырек с дигиталисом дал сильную, отчетливую реакцию, почти мгновенную.