Она дошла до лестницы, постояла, прислушиваясь и стала спускаться. Шла она не в кухню и не в гостиную, на площадке свернула к восточному крылу.
Я досчитал до двадцати, взял фонарь и пошел следом, ступая по краю ступеней, где дуб не скрипел.
Она дошла до оранжереи.
Я остановился в темноте коридора, не доходя до стеклянной двери. Смотрел сквозь пыльное стекло.
Эвелин поставила свечу на стеллаж и стояла перед тем самым третьим рядом горшков. Не рылась или копала, просто стояла и смотрела, обхватив себя руками за плечи.
Постояла так с минуту, протянула руку, тронула пальцем край горшка со свежей землей и отдернула, будто обожглась.
Потом обернулась и увидела мой силуэт в дверном проеме.
Она не вскрикнула. Только выпрямилась и опустила руки.
— Ну разумеется, — сказала она. — Конечно, вы не спите. Такие, как вы, вообще никогда не спят, я угадала?
— Что вы здесь ищете, миссис Банкер?
— То же, что и вы, надо полагать. — Она взяла свечу. — Хотела посмотреть, есть ли еще.
— Еще чего?
Эвелин помолчала. В свечном свете, без косметики и укладки, ей было отчетливо за тридцать пять, лицо стало живее, чем накануне за столом.
— Агент Митчелл, — сказала она. — Давайте я сэкономлю нам обоим ценное время. Мне известно, что растет в этом горшке, потому что я сама это здесь и посадила. Шесть лет назад.
Я ждал продолжения.
— Аконит, — сказала она. — Борец. Монаший клобук, красивое имя, не правда ли? Синие цветы, похожие на капюшоны. — Она обвела свечой мертвую галерею. — Первая жена Артура, Маргарет, устроила тут альпийскую горку. Она была ботаник-любитель, у нее росли ядовитые растения, наперстянка, аконит, белладонна. Не для убийства, ради бога, а потому что они красивые и потому что ей нравилось знать. Когда она умерла, оранжерею забросили. Все погибло, кроме аконита. Он живучий, ему все равно, поливают тут или нет. — Она посмотрела на горшки. — Осенью я выкопала корни, потому что боялась, что кто-нибудь, Марта или миссис Данверс по незнанию нарвет их для супа. Выкопала, высушила и убрала в мешок. Положила в горшок, потому что не придумала, куда деть их.
— Вы отдаете себе отчет, что сами рассказываете мне, где взять яд, которым убит ваш муж?
— Конечно, — ответила она спокойно. — Именно поэтому и рассказываю вам. Я не идиотка, агент. Вы бы скоро нашли это, тогда мне пришлось бы объяснять, почему я промолчала об этом. — Она помедлила, прежде чем продолжить. — А еще потому, что все это мне не нравится гораздо больше, чем мертвый муж.
— Почему вы не сказали мне сразу?
— Потому что я не дура, — повторила она с нажимом. — Я вдова с наследством и без алиби, мой муж-миллионер умер странной смертью, а под подушкой у меня, фигурально выражаясь, мешок яда. Я вчера весь вечер думала, стоит ли мне вообще открывать рот. Решила, что стоит, потому что молчать выйдет дороже. — Она чуть улыбнулась, хоть и невесело. — Такой как вы, обязательно это раскопал бы. Вы хорошая ищейка, сразу видно. Считайте это расчетом, а не порывом. Вам, наверное, привычнее.
Я смотрел на нее и думал, что расчет тут действительно есть, и очень хороший. Женщина, которая сознается в хранении яда до того, как его нашли, снимает с себя половину подозрений одним ходом.
Та же женщина, если она умна, могла все это подстроить и явиться с признанием ровно затем, чтобы добиться этого.
— Шарф, — сказал я.
Эвелин застыла.
— Что?
— Вы вчера весь вечер были в шелковом шарфе, застегнутом до горла. В доме, где топят через раз. Сейчас на вас тоже халат с высоким воротом. — Я не сводил с нее глаз. — Покажите шею, миссис Банкер.
Наступила долгая тишина. Ветер тронул выбитую раму и осколок стекла с легким звоном упал на кирпич.
Она поставила свечу, распустила ворот и отвела его в сторону.
На шее, слева, под самой челюстью, шли три параллельные царапины, короткие, глубокие, уже подсохшие бурой корочкой. Но еще свежие, полученные день, может, два назад.
— Кто это сделал?