Рядом на кирпичах валялся такой же, но разбитый. Всюду черепки, сухая земля рассыпалась веером.
Вот он-то, судя по всему, и полетел в раму. Горшок тяжелый, рама старая, стекло вылетело от удара.
Кто-то в темноте зацепил горшок и снес его локтем или бедром.
Я поднял фонарь и повел лучом по галерее.
Пусто. Дверь в дальнем конце, ведущая наружу, в сад, закрыта, но не заперта.
Я проверил, щеколда откинута. Отсюда можно выйти во двор и обогнуть дом снаружи, за полминуты оказавшись у любого из трех входов.
Я вышел на две ступени наружу, в снежную крупу и опять посветил.
Дорожка перед дверью вымощена плитняком, снег на ней не держался, его сдувало. Никаких следов.
Ветер бил в лицо, где-то за черной массой сада ровно гудело море.
Я вернулся внутрь и затворил дверь. Теперь можно осмотреться.
Пошел вдоль стеллажей, поднося фонарь к каждому горшку. Мертвая герань. Еще одна.
Кадка с чем-то, обглоданным сухостью до палки. Ряд пустых горшков, вложенных один в другой.
Ящик с пересохшим торфом. Лейка. Садовые ножницы на гвозде. Я снял их и осмотрел лезвия под лучом. Ржавые, тупые, в засохшей зелени. Не то.
На третьем стеллаже от входа, в ряду одинаковых глиняных горшков, я заметил кое-что необычное.
Глава 16
Корни причин
Земля в одном горшке была свежая. Не слежавшаяся коркой, как в остальных, а рыхлая, комковатая, чуть влажная.
Ее недавно переворачивали. Насыпана горкой, выше края, будто в горшок положили что-то объемное и присыпали сверху.
Я поставил фонарь на стеллаж так, чтобы луч падал в горшок, достал перочинный нож и стал разгребать землю лезвием, слой за слоем.
На глубине трех дюймов нож наткнулся на ткань.
Я подцепил и вытянул наружу холщовый мешочек, затянутый бечевкой, размером с кулак, тяжелый, испачканный землей. Развязал.
Внутри лежали корни.
Восемь или девять штук, высушенных, темно-бурых снаружи, узловатых, суживающихся книзу, с обрубленными отростками. Форма такая же как и у того, который час назад я разглядывал под лупой у себя в комнате.
Я сломал один пополам. Излом обнажил плотную маслянистую сердцевину с синеватым отливом, от него исходил знакомый сладковатый запах с горькой ноткой в конце.
Аконит. Тот же корень. Целый запас.
Я завернул мешочек в носовой платок и продолжил разгребать землю в горшке. На самом дне, у черепка, прикрывающего дренажное отверстие, я наткнулся на другой предмет.
Небольшой блокнот, в клеенчатом переплете, из тех, что врачи носят в кармане халата. Углы обтрепаны, обложка засалена от долгого употребления.
Я раскрыл его на середине.
Страницы исписаны мелким, наклонным, очень разборчивым почерком, такой обычно у человека, который много пишет и привык, чтобы его читали аптекари. Даты, фамилии и дозировки. Записи о приемах, давлении и пульсе.
А ближе к концу шли другие страницы. Выписки. Растительные препараты, дозы и признаки передозировки. На развороте аккуратная надпись, столбиком:
Aconitum napellus. Корневище. Настойка. Смертельная доза для взрослого от 2 до 6 миллиграммов чистого алкалоида. Симптомы: парестезия губ и языка, онемение конечностей, рвота, судороги, паралич дыхательной мускулатуры. Сознание сохраняется до конца.